Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

class="p1">Османы сохраняли практически то же отношение к франкской Европе, что и классический халифат к Византии. Политические и военные сведения были необходимы, наука и оружие могли быть полезны. Остальное не представляло интереса. К XVIII веку значительный корпус арабской и, в меньшей степени, персидской и турецкой поэзии и другой литературы имелся в переводах на большинство языков Европы, однако ни одного литературного произведения ни с одного европейского языка не было переведено ни на один из языков исламского мира. Первым турецким сочинением, основанным на западном источнике, стала, как уже отмечалось, турецкая обработка Али Азизом «Тысячи и одного дня» Пети де ла Круа. Впрочем, сама эта книга является подражанием «Тысяче и одной ночи», незадолго до того впервые переведенной на французский язык, и вряд ли может считаться открытием западной литературы.

Следующей переведенной книгой стал «Телемах» Фенелона, арабский перевод которого был выполнен в Стамбуле в 1812 году арабом-христианином из Алеппо. Он никогда не был напечатан, но сохранился в рукописи в Национальной библиотеке в Париже.[354] «Телемах», по-видимому, обладал особой притягательностью для мусульманских читателей Ближнего Востока. Полвека спустя он стал первой западной книгой, переведенной и опубликованной как на турецком, так и на арабском языке.

Ещё одним ранним переводом стал арабский «Робинзон Крузо», напечатанный на Мальте в первые годы XIX века. Лишь несколько десятилетий спустя появились первые переводы французских, а затем и английских литературных произведений на арабский и турецкий языки. Тем временем «Робинзон Крузо» и «Телемах» служили далеко не худшими проводниками в сокровищницу европейской литературы.

XI. Общество и быт

Великий английский востоковед сэр Уильям Джонс (1746–1794), сетуя на плачевное состояние османских штудий в Европе, замечал:

Как правило, случалось так, что люди, подолгу жившие среди турок и в силу своего знания восточных наречий наилучшим образом способные представить нам точное описание этого народа, либо принадлежали к низшим слоям общества, либо руководствовались корыстными побуждениями и были мало склонны к изящной словесности или философии; те же, кто благодаря своему высокому положению и утонченному литературному вкусу обладал и возможностью, и желанием проникнуть в тайны турецкой политики, совершенно не знали языка, употребляемого в Константинополе, и, следовательно, были лишены единственного средства, с помощью которого могли бы с какой-либо степенью достоверности узнать чувства и предрассудки столь своеобразного народа. Что до переводчиков в целом, то нельзя ожидать от людей их звания ни глубины суждений, ни остроты наблюдений; если единственное их ремесло — слова, то на одни лишь слова и простирается их знание.[355]

Вполне обоснованное объяснение сэра Уильяма, касающееся плачевного состояния османских штудий в Европе, с ещё большей силой приложимо к ещё более плачевному состоянию изучения Запада в Турции. Общее число мусульманских путешественников, посетивших христианскую Европу в период от возникновения ислама до Французской революции, было чрезвычайно мало. Даже из этих немногих подавляющее большинство не имело ни малейшего представления о европейских языках и не испытывало ни желания, ни нужды их учить. Их контакты ограничивались политическими или торговыми целями, ради которых они путешествовали, а их общение фильтровалось через переводчиков и драгоманов. Возможности наблюдать и комментировать европейскую жизнь были у них, следовательно, весьма ограничены. Это ограничение тревожило их тем меньше, что ни они сами, ни их читатели не видели ничего интересного или ценного в землях неверных за пределами границы.

Хотя мусульманские авторы, писавшие о Европе, не руководствовались ни антропологическим, ни историческим любопытством, существовал всё же ещё один мотив, порождавший порой интересные замечания, — вкус к странному и чудесному. Цивилизация, создавшая такой шедевр, как «Тысяча и одна ночь», питала изрядный аппетит к диковинам и чудесам, и ради его утоления возникла обширная литература.

Европа не испытывала недостатка в подходящем сыром материале, и мусульманские путешественники находили там много такого, что казалось им по меньшей мере странным, а часто и поразительным. Примером может служить европейский обычай бриться. Для мусульман, как и для многих других народов, борода была гордостью и славой мужественности, а впоследствии — зримым знаком мудрости и опыта. Харун ибн Яхья, араб, находившийся в плену в Риме около 886 года, отыскал объяснение этому любопытному обычаю.

Жители Рима, молодые и старые, сбривают свои бороды начисто, не оставляя ни единого волоска. Я спросил их о причине бритья бород и сказал им: «Краса мужчин — в их бородах; что же вы с собой делаете?» Они отвечали: «Всякий, кто не сбривает бороды, — не истинный христианин. Ибо когда к нам пришли Симон и апостолы, они не имели ни посоха, ни сумы [ср. Матф. X, 10], но были бедны и слабы, мы же в то время были царями, облаченными в парчу и восседающими на золотых престолах. Они призвали нас к христианской вере, но мы не ответили им; мы схватили их, и мучили их, и обрили им макушки и бороды. А затем, когда правдивость их слов открылась нам, мы стали брить наши бороды во искупление греха нашего — бритья их бород».[356]

Более поздний автор, возможно, Ибрахим ибн Якуб, также отмечает франкский обычай бритья, равно как и иные их грязные привычки.

Ты не увидишь людей грязнее их. Это народ коварный и низменной натуры. Они моются не чаще одного-двух раз в год, и то холодной водой, а одежд своих не стирают с тех пор, как наденут, пока они не истлеют. Они сбривают бороды, а после бритья у них прорастает лишь отвратительная щетина. Как-то одного из них спросили о бритьё бороды, и он ответил: «Волосы — это излишек. Вы удаляете их со своих срамных мест, так отчего же нам оставлять их на лице?»[357]

Грязные привычки западных людей продолжали вызывать у мусульман отвращение. Даже в конце XVIII века индийский путешественник-мусульманин Абу Талиб-хан отмечает, что в Дублине было всего две бани, обе маленькие и плохо оборудованные. По необходимости он сходил в одну из них, но удовольствия не получил. Летом, замечает он, жители Дублина омывают свои тела в море; зимой же не моются вовсе. Две бани предназначены для больных и используются лишь теми, кто действительно серьёзно болен. Когда Абу Талиб пришёл в баню, он не нашёл там ни цирюльника, ни брадобрея, ни какого бы то ни было служителя. Взамен массажиста ему предложили щетку из конского волоса, какими чистят туфли или сапоги. «Каждый счищает собственную грязь своей собственной рукой».[358]