Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

Было одно зрелище, решительно не вызвавшее восторга, — испанская коррида. Гассани, марокканский посол, оставил её описание, явно относящееся к тому времени, когда тореадор ещё был знатным любителем, а не профессионалом:

У них есть обычай: в середине мая отбирают сильных, храбрых быков и приводят их на площадь, убранную всевозможными шелками и парчой. Зрители рассаживаются на балконах, окружающих площадь, и быков по одному выпускают на середину. Тогда всякий, кто притязает на мужество и желает его показать, выезжает на площадь верхом, чтобы сразиться с быком мечом. Иные погибают, иные убивают быка. У короля на площади есть особое место. Он присутствует вместе с женой и всей свитой. Люди всех сословий глядят из окон, плата за которые в тот день или во время праздника достигает годовой…[347]

Аль-Газаль, посетивший Испанию позже марокканский посол, решительно это осуждал:

Когда нас об этом спросили, мы поневоле, из вежливости, отвечали, что игры эти нам понравились, на деле же думали прямо обратное, ибо мучительство над животными не допускается ни Божьим законом, ни законом природы…[348]

Иные виды зрелищ имели несколько больший успех. Хатты Эфенди, к примеру, посетивший Вену в 1748 году, замечает:

Есть у них в Вене игрищный дом в четыре или пять этажей, где представляют они свои действа, кои зовут комедией и оперой. Там каждый день, кроме дней церковных собраний, сходятся мужчины и женщины, и сам император с императрицей чаще всего являются в отведённые им ложи. Прелестнейшие немецкие девушки и прекраснейшие юноши, в золочёных одеяниях, пляшут разные танцы и показывают чудеса; ударяя ногами по подмосткам, являют они редкое зрелище. То представляют они сказания из Книги Александра, то — любовные повести, чьи испепеляющие молнии поджигают кровли терпения и безмятежности.[349]

Более прямое влияние, нежели подобные случайные визиты, оказали еврейские иммигранты из Европы, которые ставили драматические представления в Турции уже в XVI и XVII веках. За ними последовали греческие, армянские и даже цыганские театральные труппы. Именно евреи, недавно прибывшие из Европы, по-видимому, сыграли важную роль в ознакомлении Турции с самим понятием театрального зрелища и в организации первых представлений. Они же обучали первых мусульманских исполнителей, в основном цыган. Ко времени султана Мурада IV (1623–1640) представления молодых цыган устраивались во дворце каждый четверг. Эти влияния в немалой степени способствовали развитию самобытного турецкого искусства — орта оюну, своего рода народного, по большей части импровизационного драматического действа, напоминающего итальянскую комедию дель арте. Пример такого представления запечатлён на миниатюре, хранящейся в альбоме султана Ахмеда I (1595–1603). Турецкий орта оюну восходит к нескольким источникам: сохраняющейся традиции античного мима, представлениям нового типа, завезённым испанскими евреями, и, во всё большей степени, собственно итальянскому театру, знакомство с которым росло благодаря европейским резидентам в Стамбуле и контактам с Европой, особенно с Италией. Возможно даже, что некоторые европейские пьесы стали известны в этой форме. Тема «Отелло», к примеру, вполне понятная мусульманским зрителям, легла в основу популярного и широко распространённого орта оюну.[350]

Из Турции пример народных драматических представлений распространился далее на восток, в Иран, где мистерия, посвящённая мученической гибели Хусейна и его близких, впервые появилась в конце XVIII — начале XIX века.

В целом же барьер на пути западной литературы оставался почти непреодолимым. Для визуальных и музыкальных искусств требовалось лишь видеть и слышать и достичь той степени понимания, какая необходима, чтобы следить за тем или другим. Как бы трудно это ни было, задача оказывалась всё же проще, чем овладение иностранным языком или хотя бы обретение к тому охоты.

Примечательно, например, что даже образованные мусульманские гости Европы, такие как османские и марокканские послы, не выказывают практически никакого интереса к европейским сочинениям. Их, разумеется, интересовали плоды собственной цивилизации. Так, мусульманские посланники в Испании упоминают о большом собрании арабских рукописей в библиотеке Эскориала. Однако, далёкие от того, чтобы выражать удовлетворение по поводу этого расширения мусульманского культурного влияния, они, кажется, смотрят на эти книги скорее как на пленников в руках неверных, подлежащих выкупу при первой возможности, нежели как на носителей мусульманского послания Западу. Османский посол Васыф, которому показали библиотеку в Эскориале и вручили перечень арабских книг, высказывается вполне откровенно: «Когда мы обнаружили, что библиотека содержит около десяти старинных рукописей Благородного Корана и бесчисленные труды по фикху, богословию и хадисам, мы были глубоко тронуты и опечалены».[351] Марокканские посланники доходили даже до того, что пытались включить арабские рукописи из этого собрания в свои договорённости о выкупе мусульманских пленников. Пленники ценились высоко, и выкуп за них давали немалый. Столь же высокая оценка арабских рукописей свидетельствует, пожалуй, не столько об уважении к словесности, сколько о желании вызволить мусульманские арабские писания из изгнания и осквернения. В том же духе марокканский посол XVIII века аль-Микнаси желал даже «выкупить» несколько мусульманских монет, ибо на них значились имена Бога и Пророка и аяты из Корана, каковые он не хотел оставлять в руках неверных.[352] Марокканские посланники, по-видимому, не выказывали никакого интереса к европейским книгам, а из османов лишь Эвлия упоминает о посещении христианской библиотеки — библиотеки собора Святого Стефана в Вене.

Его поразили размеры библиотеки — больше стамбульских и каирских библиотек при больших мечетях, — а также то, что она включает «множество книг на всех письменах и языках неверных», и та забота, с какой их сохраняли: «Неверные, при всём своём неверии, благоговеют перед тем, что почитают Словом Божиим. Они смахивают пыль и протирают все свои книги раз в неделю, и к сему делу приставлено семьдесят или восемьдесят служителей». Это, должно быть, один из самых ранних примеров сравнения, в котором европейцы выглядят лучше мусульман и — косвенно — заслуживают подражания. До эпохи реформ других примеров почти нет. Другое его сравнение несколько двусмысленнее. Венская библиотека, замечает Эвлия, содержит великое множество иллюстрированных книг: «Но у нас изображения запрещены, и посему иллюстрированных книг у нас нет. Вот отчего в сих венских монастырях такое обилие книг». Из самих книг он поименно называет лишь Atlas Minor и mappemonde, а в общем упоминает «сочинения по географии и астрономии» — иными словами, прикладные науки, в коих Европе, возможно, было чему полезному научить. Об искусствах и словесности Запада Эвлии сказать нечего.[353]