Кровь зимы - Екатерина Насута

— Матушка её запретила использовать.

Даже так?

Интересно, почему…

— Почему?

— Старая история, — пальцы скользнули по шее. И Драгомир глянул сверху вниз. — Когда-то у меня была кормилица. Я не помню её лица, говоря по правде. Мал был. Тогда… у этой женщины умер ребенок. Она сильно горевала, а машина… тот, кто принёс её в дом, обещал, что машина заберет боль и горе. И она забрала. И потом снова. И снова. Боль была сильной и возвращалась. И женщина сама охотно её отдавала.

— С душой.

— Да. Потом это стало ясно… она менялась. Хотя это я со слов матушки знаю. А она…

— Врёт?

— Слишком прямолинейно. Скорее в подобных историях сложно понять, что есть правда. И кто виноват. Главное, что с каждым годом в ней всё меньше оставалось человеческого. Соврал, что не помню… помню, как она сидела над постелью и пела песню. И смотрела. Я просыпался среди ночи, а она смотрит и поет. И улыбается.

Его передёрнуло.

— Ночью особенно заметно становилось, насколько она… не такая.

— А потом?

— А потом пришёл муж. И забрал её. Отец мой к этому времени погиб. И матушка не сочла нужным удерживать. По-моему, она сама поняла, что всё пошло не так, как ей хотелось. И просто избавилась от живого напоминания о своём несовершенстве. Она отчаянно хочет казаться совершенной. Если не женой и матерью, то хотя бы хозяйкой. И казалось, что история завершена, но… однажды эта женщина вернулась. Не человеком.

— Она оставила этот шрам?

Драгомир Волков погладил шею.

— Три боевых голема стояли на её пути… на самом деле они довольно медлительны. А вот твари — быстры. Видела, как сегодня? Снесла с одного удара. И это ещё будучи не в полной силе. А та… та была совсем иной. Она двигалась стремительно, как тень ласточки. И хваленые «Росомахи» застывали ледяными статуями. А люди разлетались в стороны. Людей она вовсе не замечала. И кровь… я тогда впервые увидел, как люди умирают. Ты видела?

— Да.

— Ну да… конечно. Но в бою — иное. Мою охрану просто… вот она была, и вот нет. А эта тварь склонилась надо мной и улыбается. Рот её полон острых зубов, а она улыбается и песенку поёт. Гладит меня когтями по лицу и поёт эту гребаную песенку.

— Ты её убил?

— Да. Повезло… сила пробудилась. И… и вышло, что боги одарили меня куда щедрее, чем отца. Но задеть меня успела. Глубоко, однако хоть не по кровяной жиле. Всё удача. Так что… знаешь, что интересно?

— Что?

— Голова. Тогда она тоже уцелела. И вообще… даже если будешь бить в голову. Мечом, силой… не важно. Когда тварь умрёт, голова окажется целёхонькой. И по ней видно не только человека, но и того, кем он стал. И это… — его передёрнуло. — Мерзко. Так вот, девочка… считается, что это дорога в один конец. Что если уж тварь начала пожирать душу, она её сожрёт. Понимаешь? И ни машина, ни молитва, ни сами боги не смогут вернуть человека человеком. А ты вот взяла и вытащила мёртвый лед из души. Как занозу.

— И почему это плохо?

— Не плохо. Опасно. Знаешь, где придумали машины?

— Нет.

— При храмовых мастерских. Храмовые лекари. Как средство от душевных болезней. Считалось, что машина способна забрать безумие или вот шепот ветров… или иное всё. То, что лишнее, что мешает человеку достигнуть покоя. Только…

— Душевный покой получился без души.

— Именно. Однако многие этого не понимают. Да и не хотят… люди без души и желаний становятся спокойны. Управлять легче. Ни сомнений. Ни инакомыслия или бунтов… только и сил в таких людях остаётся капля. Они не то, что воевать не хотят, они живут едва-едва. Так что… ты можешь делать то же, что и машина.

— Но я не забираю душу.

— Да. И это… это серьезное преимущество. И храм наверняка захочет понять, в чём дело…

— Верховный…

— Он двулик, как те, кому он служит. И в каждом обличье он может быть искренен, но… не стоит обольщаться. В принципе не стоит обольщаться. Твой дар, дорогая племянница, куда более ценный приз, чем твой Бастион. Ещё и по другой причине.

— По какой?

— Дар, — он вытащил клинок и, положив на ладонь, поднял, позволил Кае полюбоваться, — любой дар всегда имеет две грани. Я могу разжечь пламя. Я могу унять пламя. Как и дети Велеса успокоить зверя или же пробудить в нём ярость… Полозовы — отравить или излечить. А ты…

— Я могу вытащить тварь из души, но могу и…

— Именно.

— Я никогда…

— Верю.

— Но…

— Но другие не поверят. А потому, будь добра, помалкивай.

Совет был хорош.

— Идём, — Драгомир повернулся к костру спиной. — Пора встречать гостей.

Глава 29