Между Явью и Навью - Евгения Владимировна Потапова

грязные вещи и кинули их в принесенный таз. Потом подлили теплой воды и стали поливать девочку сверху из ковшика, аккуратно смывая грязь. Верочка радостно хлопала ладошками по воде.

— Ну чего, как съездила? — спросила баба Надя Любу, — Мне частично Захар рассказал, а больше-то я и не знаю.

Люба поведала о последних событиях.

— Говоришь, уговаривали тебя остаться? — прищурилась баба Надя.

— Угу, — кивнула Люба, — Боятся они одни в квартире оставаться без присмотра.

— Ну да, хорошо иметь сиделку под боком. Вот только, когда тебе нужна была помощь, они не особо разбежались.

— А чем они мне могли помочь? — спросила Люба, — Предлагали же мне денег на съем жилья. Я сама не взяла, отказалась. Я сама еще в таком состоянии была, что толком не соображала. Тут только Егора похоронила, у Верочки зубы полезли, молоко у меня пропало на нервной почве, а новое питание она плохо воспринимала. Толком не спала и не ела.

— Сплавили девку и радые, а сейчас петух жареный в попу клюнул и назад зовут, — нахмурилась баба Надя, — А потом опять вон попросят, как твоя помощь станет ненужной или Верочка начнет напрягать.

— Ой, да никуда я не собираюсь уезжать отсюда, не переживайте, — махнула рукой Люба, — Здесь мое место, а там его давно уже нет. Тоже что ли с домовым поспорили, вернусь я или останусь?

— Нет, не спорила, — улыбнулась баба Надя.

— Не с домовым, значит, а с кем тогда? — усмехнулась Люба.

— С лешим, — рассмеялась бабушка, — От тебя ничего не скроешь.

— Так у меня Груша с Кузьмичем на меня поспорили.

— И на что же?

— На щелбаны.

— И кто в тебя не верил? — спросила бабушка.

— Кузьмич.

— Вот ведь Фома неверующий, — покачала головой баба Надя.

— А вы в меня верили? — спросила Люба.

— Конечно, и верила, и ждала, и переживала, и у богов просила, чтобы они тебя защитили и помогли в твоих делах и в пути.

— Ну вот, всё и получилось, — улыбнулась Люба.

Они вымыли маленькую Верочку, вытащили ее из ванночки и завернули в махровое полотенце.

— Эх, как хорошо, что ты остаешься с нами, в нашей деревне, — радостно сказала бабушка. — Прямо счастье такое!

Да живой я, живой

Захар зашел в избу к Грише только вечером. Там было холодно, пахло горелым и чем-то противно-кислым. Он поморщился, заглянул в комнату. На диване спиной ко всем лежал Григорий и довольно громко похрапывал. Захар направился на кухню и посмотрел на потрескавшуюся, чумазую печку.

— Кормилицу-то делать надо. В избе холодно, не топлено, огня живого нет, того гляди, нечисть в гости заглянет, — запричитал появившийся рядом домовой.

— Она уже сегодня была, — хмыкнул Захар, — А с печкой надо разбираться. Может, ее попробовать подмазать?

— А ты колупни побелку и посмотри под ней чего, — посоветовал домовой, — Если трещины не страшные, то можно попробовать и подмазать.

— Но ты прав, холодно тут и пахнет противно, — скривился Захар.

— Так постоялец и подванивает, — покачал головой домовой.

— Так-то на вид вроде живой, — хмыкнул Захар.

— На вид живой, а на запах-то как-то не очень, — потянул носом домовой.

— Не надо мне тут про зомби рассказывать.

— Про кого? — вытаращил глаза домовой.

— Живой мертвец, — пояснил Захар.

— Так это же упыри.

— Нет, упыри — это другое. Они кровь пьют, а зомби плоть едят и мозги.

— Это в ваших телевизорах упыри только кровь пьют, а наши и мясцом живым не гнушаются. И не важно, какой там ливер — кишки ли, или сердце, или мозги, всё сожрут за милую душу.

— Так зомби выглядят жутко.

— Так и эти не красавцы. Бабка твоя нежитью тут побродила, сначала ничего так была, от живой и не отличишь, а потом, когда мозг-то совсем отключился, то всё смотреть страшно. Она и так при жизни красавицей не была, а тут один сплошной ужас, — хмыкнул домовой.

— Она в доме померла? — поинтересовался Захар.

— Ага, в доме. А когда встала, то начала бродить по избе, меня искать. Но мы-то уже ученые, знаем, что к чему. Птицу только жалко. Она же ее всю перерезала.

— Сразу же?

— Не-а, не сразу. Она сначала к Наташе пошла, к фельдшерице. Что-то там пыталась изображать, а потом ей горло выдрала и отправилась по деревне гулять. Ну вот. А ты не знал? — спросил домовой.

— Да баба Надя что-то говорила, но в подробности не вдавалась.

— Так ее Люба на вилы-то и надела, или не Люба, а баба Надя, не помню, — помотал головой домовой.

— Думаешь, и наш Гриша того? И его надо на вилы? — спросил Захар.

— Ну, это если он помер, то, может, и на вилы. Или зови бабу Надю. Она обряд проведет, рот ему зашьет, ну и маленькую лучинку в сердце загонит. Потом его, правда, на погребальном костре нужно сжечь. Но ты это и без меня знаешь.

— Ага, а потом меня за это посадят. Ты вообще как это себе представляешь? Его надо тогда в морг отвозить. Пусть там сами родственники беспокоятся о его упокоении.

— Нельзя от нас покойников выпускать на большую землю. Они же у нас не такие, как там. Лучше бабу Надю позови, с ней посоветуйся. Надо ему рот зашить.

Из комнаты донесся кашель, а потом скрип дивана. Гриша спустился и тяжелой поступью направился на кухню.

— Не надо мне рот зашивать, — закашлялся он, — Отдам я деньги за обряд.

— Ну вот началось, — пискнул домовой и исчез.

Захар вооружился кочергой и приготовился.

— Да живой я, я живой. Хочешь, потрогай меня. Теплый я, — продолжал кашлять между словами Гриша.

— Стой, где стоишь, — остановил его Захар.

— Горло всё саднит, першит, сил нет.

Григорий опять закашлялся. Захар вытащил телефон из кармана и позвонил бабе Наде.

— Чего тебе? — спросила она недовольно.

— Да я не пойму, клиент у меня живой или помер. Бабка-то моя после смерти тоже какое-то время нормальная была, а потом понесло ее во все тяжкие, — сказал он, следя внимательно