Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

Национал-социализм, как он недвусмысленно заметил, является доктриной чистой «злобы» и «ресентимента», освободившей эти сентименты от всех прежних ограничений. Фашизм, соответственно, обращался к «неудачникам», но не просто к мелкобуржуазным лавочникам или нищим слоям рабочего класса. Действительно, искать источник фашистского ресентимента только в несправедливости или нищете было бы неверно, поскольку на самом деле его источники были столь же разнообразны, как и индивидуальная психология. Все, кто так или иначе таил обиду – кто чувствовал себя ущемленным или лишенным привилегий, имущества или статуса других, – были восприимчивы к призыву фашистов. Их число было значительным. «В действительности злоба – один из самых существенных элементов нашей культуры, – подчеркивал тер Браак, – с которым она неразрывно связана. Злоба повсеместна»55.

Далее тер Браак проанализировал, как доктрина фашизма была бы немыслима без ненависти и мистических выдумок о расе, которые находили конкретный объект для враждебности народа в «вечном козле отпущения, еврее», хотя этот объект можно было бы легко заменить на другой. Общая ненависть объединяла Volk, а также некоторым образом уравнивала их. «Злоба не знает статусных различий», когда перед ней стоит общий враг. Аналогичным образом фашистские апелляции к «высшему равенству» создавали иллюзию единства. Ведь «равенство через Volksgemeinschaft, – писал тер Браак, – это лозунг ресентимента, который в теории не терпит ни единого проявления неравенства, но в силу этого на практике служит для маскировки существующего неравенства». Тер Браак описывал обложку пронацистского голландского журнала Volk en Vaderland[31]; на которой были изображены граф и крестьянин с надписью «Единый идеал объединяет [их]». Этого единого идеала Volksgemeinschaft, с его апелляцией к «фикции» «высшего равенства», было бы недостаточно, насмешливо говорил тер Браак, чтобы побудить графа отказаться от своего титула или признать крестьянина равным себе. Их равенство заключалось в общем презрении, которое оставляло экономические различия в значительной степени неизменными, какими бы ни были подачки «Зимней помощи»56.

Кажется, таким образом тер Брааку удалось точно уловить специфику внутренней работы нацистского дискурса о равенстве, статусе и власти. Но также он поспешил добавить, что описанные им «неудачники» отнюдь не были характерны только для национал-социализма, который сам по себе был лишь «реализацией» и «извращением» демократии и социализма, а не их противоположностью. Всех их «связывал общий фактор ресентимента», необходимого побочного продукта любой «культуры, которой, как и нашей, свойственна тенденция наделять всех равными правами»: «Именно равенство как идеал, который, ввиду биологической и социологической невозможности равных человеческих существ, возводит злобу в ранг силы первого порядка в обществе». Тер Браак не преминул уточнить, что демократические формы правления предпочтительнее их альтернатив и что нацисты эксплуатировали сентименты злобы и ресентимента особенно отвратительными способами. Но его глубочайшим прозрением стало то, что эти сентименты были не какой-то фашистской перверсией, а структурной особенностью самой демократии, которая порождала чувства зависти и ресентимента, а затем утверждала их во имя равенства. «В этом и заключается великий парадокс демократического общества, где злоба не только присутствует, но и поощряется как право человека!» Там, где преобладает вера в равенство, найдется место и ресентименту. Как следствие, демократические общества всегда будут производить стабильный поток того самого яда, который может быть использован для их же уничтожения. Чего не сказал тер Браак, но что было не менее верно, так это то, что демократические режимы порождают стабильный поток ресентимента не только внутри своих границ, но и за их пределами57.

10. Баланс

Суверенное равенство и народы мира

Когда в конце апреля 1945 года советские войска штурмовали Берлин, а война на Тихом океане все еще бушевала, представители большинства суверенных стран мира вместе с представителями более сорока неправительственных организаций собрались в Сан-Франциско, чтобы подготовить проект документа, который станет Уставом Организации Объединенных Наций. Подписанный 50 из 51 государства-члена в июне, он вступил в силу в октябре того же года после ратификации пятью державами, составившими Совет Безопасности ООН: Соединенными Штатами, Советским Союзом, Великобританией, Францией и Китаем.

Устав ООН вырос из серии деклараций, обнародованных ведущими союзными державами, которые таким образом пытались прояснить свои военные цели и изложить видение нового международного порядка, который должен был установиться после прекращения военных действий. Во второй статье устава было четко прописано, что Организация Объединенных Наций должна быть «основана на принципе суверенного равенства всех ее Членов». Правоведы сразу же отметили, что далеко не ясно, как следует толковать «суверенное равенство» наций, и тем более неясен статус колонизированных народов, а также народов, взятых под опеку державами-победительницами. Однако устав не ограничился простым утверждением формального равенства существующих наций «больших и малых». Кроме этого, в нем провозглашалось равенство прав человека «без различия расы, пола, языка и религии» (часть 3 статьи 1). Эти положения были еще более решительно заявлены во Всеобщей декларации прав человека 1948 года, которая стала воплощением самых высоких амбиций Организации Объединенных Наций. Как выразился Рамасвами Мудалиар, индийский делегат в Сан-Франциско, «фундаментальные права всех людей во всем мире должны быть признаны, а мужчины и женщины должны рассматриваться как равные в каждой сфере»1.

Это был громкий и выразительный призыв, последовавший за десятилетиями колониальной эксплуатации и годами крайней жестокости войны. Но парадоксы, разыгрывающиеся на зрелищном фоне того, как великие державы выступают за равенство народов, которыми они долгое время управляли, а во многих местах управляют и до сих пор, не были упущены из виду внимательными наблюдателями. Например, У. Э. Б. Дюбуа, присутствовавший в Сан-Франциско в качестве представителя Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP), обратил внимание на «извращенное противоречие мысли в умах белых людей», которые провозглашали всеобщие права, пользуясь при этом привилегиями власти, связанными с их странами и цветом их кожи. Аналогичные противоречия были заложены и в самих институтах Организации Объединенных Наций, которые, начиная с Совета Безопасности и заканчивая Всемирным банком и Международным валютным фондом, были задуманы отчасти как трофеи, доставшиеся победителям, – сосредоточенные в западных столицах и созданные на крайне неравных условиях. При всем своем декларируемом желании бороться с неравенством в мире, Организация Объединенных Наций также воплощала и воспроизводила это неравенство, превращаясь в символ «одновременно глобальной солидарности и глобальной несправедливости»2.

Такая реальность заставляет обратить внимание на тот факт, на который указывают два ведущих исследователя: «эгалитарный язык, закрепленный в ООН» лишь с большим трудом позволял полностью признать, не говоря уже о том, чтобы справиться с «весьма реальным неравенством – политическим, экономическим, расовым, – которое сохранялось и усиливалось в период после Второй мировой войны». Эта реальность также заставляет задуматься о том, может ли круг равных стать по-настоящему глобальным или