Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

ощущали, что таковыми не являются. Это состояние было не просто результатом политической несправедливости или материальной эксплуатации, и оно могло установиться даже в таких процветающих обществах, как Соединенные Штаты. Действительно, чтобы в полной мере осмыслить это состояние, необходимо «выйти за исключительно политические или экономические рамки» и перейти на уровень психологии, где можно столкнуться с парадоксом, лежащим в основе современного индивида: глубоко укоренившиеся зависть, гнев и ресентимент сосуществуют в нем с противоречивым восхищением перед лучшими представителями общества51.

Хотя он не ссылается на него напрямую, рассуждения де Мана о фрустрирующем стремлении к статусу в современных обществах напоминают мысль Токвиля о том, как демократические институты «пробуждают страстное желание равенства, потворствуют этому желанию, никогда не имея возможности его полностью удовлетворить». Но если для Токвиля «неутолимая» страсть к равенству – это по преимуществу продуктивная сила, то де Ман представляет ее как силу эмоционально и социально токсичную. Опираясь не на работы французского аналитика демократии, а на немцев Ницше и Макса Шелера, он сосредоточивает внимание на ресентименте (Ницше же предпочитал французское слово ressentiment), возникающем, когда стремление к равенству наталкивается на неизбежную реальность стратификации. Поскольку, пишет де Ман, «человек всегда завидует тому, чего не имеет», индивиды в современных обществах кипят от гнева и ресентимента, которые легко выражаются в желании жить в роскоши, доминировать и угнетать. В то же время, однако, этому чувству противостоит другое: желание подчиняться. Иными словами, вера западного индивида в равенство сосуществует с психологической жаждой быть во власти «высшего класса». Как и Роберт Михельс, которого он неоднократно цитирует, де Ман считал, что ни одно общество невозможно без элиты – это утверждение, по его мнению, столь же верно для Америки с ее отцами-паломниками и героями-президентами, как и для Советского Союза с Лениным и Сталиным и их партийными аппаратчиками. По его словам, «желание равенства и потребность в неравенстве, отнюдь не находясь в отношениях противоречия, представляются взаимно обусловленными». Это «параллельные явления», подтверждающие друг друга52.

Хотя де Ман написал свою аналитическую работу в 1926 году, еще находясь в социалистическом лагере, он в то время уже продавал свои идеи изменчивому интеллектуальному миру, привлекавшему Муссолини, которым сам де Ман начал восхищаться. Принимая во внимание сделанные им выводы, нетрудно догадаться, почему впоследствии он стал придерживаться правых взглядов. Хотя де Ман и предложил собственные решения для выявленных им дилемм, он нащупал совокупность психологических сил, которые фашисты выявили и с хитростью использовали. Они осознали, что свойственное человеку желание статуса и равенства, когда оно не удовлетворено, порождает глубокий социальный ресентимент. Но этот ресентимент, как и сопровождающую его ярость, можно направить в нужное русло через господство над другими или смягчить с помощью символических средств, которые находятся в руках возвышающегося над всеми великого вождя. Таким образом, удовлетворялись и желание равенства, и потребность в неравенстве, что одновременно отвечало и человеческой потребности в признании, желанию власти и жажде подчинения.

В первую очередь именно Гитлер оказался мастером манипулирования этими огнеопасными силами, которые он направлял на объект своей личной ярости. Та же самая изменчивая фигура, которая могла предстать перед Volk как высшее существо и богоподобный гений, могла также снизойти до уровня людей и стать с ними единым целым. Он постоянно хвастался, что некогда был рабочим-строителем и богемным художником скромного происхождения. Он садился на переднее сиденье своего автомобиля рядом с шофером, работал за простым столом и свободно использовал неформальное обращение в разговорах с соратниками (duzen). Он был Volkskanzler – народным канцлером, «маленьким капралом», который на войне служил простым солдатом. И, как и всем тем, чьи заслуги не замечали и недооценивали, ему было известно кипение ресентимента, и он во всеуслышание заявлял о нем. Нацелившись на врагов народа, евреев, славян и унтерменшей, которых он обвинял в том, что те мешают народу жить, он поклялся поставить их на место.

Таким образом, Гитлер и нацисты устроили то, что один историк назвал «статусной революцией»: они сместили старые фигуры власти и привлекли новые кадры для работы в государственном аппарате, одновременно раздавая сотни тысяч медалей, нашивок, почетных титулов и знаков отличия, чтобы отметить новых людей в обществе и польстить им. В гитлерюгенде, Имперской службе труда, армии и других структурах нацисты пытались создать новый тип социальных отношений. Официальная национал-социалистическая газета Der Angriff («Атака») удачно описала эти процессы, заметив в 1937 году, говоря о вооруженных силах: «Униформа делает всех людей равными. Преподаватель колледжа не чувствует себя отличным от рабочего, и ничто не препятствует дружбе между студентом-медиком и помощником садовника». Конечно, это была идеализированная картина, форма пропаганды, которая оставила без внимания тот простой факт, что униформа и ее знаки отличия способны не только сделать людей равными, но и подчеркнуть ранговые различия. Однако, именно по этой причине, тезис из Der Angriff прекрасно отразил цель нацистов – преодолеть фактические различия путем обращения к общей принадлежности, сохраняя одновременно желание равенства и потребность в неравенстве53.

Гитлер неоднократно озвучивал эту цель. «Мы взяли на себя задачу, – отметил он на массовом митинге в Саарбрюккене в 1935 году, – отбросить поверхностное, забыть происхождение, положение, профессию, уровень достатка, образование, знания, капитал и все остальное, что может разобщить людей, чтобы прорваться к тому, что может объединить их» как Volksgenossen, как «товарищей одного народа». Он говорил, что равенство не основано и никогда не может быть основано на индивидуальных достижениях или паритете материальных вознаграждений. Напротив, оно возможно, утверждал он, только в том случае, когда каждый выполняет свои особые обязанности, когда каждый человек делает все возможное в своей области, какой бы она ни была54.

Таковым было воображаемое равенство нового типа, стремившееся преодолеть реальные различия в рангах и вознаграждениях с помощью общей апелляции к национальной и расовой принадлежности. Тот факт, что эта апелляция главным образом основывалась на эксплуатации тех самых парадоксальных сентиментов, которые анализировал де Ман, должен быть очевиден. Зависть и ресентимент, неполноценность и равенство, господство и подчинение соединились в опасную смесь, которая была жизненно необходима для успеха фашизма. Впрочем, те же самые ингредиенты в изобилии присутствуют во всех современных демократических обществах.

Наиболее точно об этом высказался голландский писатель-модернист Менно тер Браак. В отличие от де Мана, тер Браак был антифашистом, который покончил жизнь самоубийством вместо того, чтобы подчиниться нацистам, оккупировавшим Нидерланды в 1940 году. Но в тонком и сильном эссе, впервые опубликованном в 1937 году на фоне подъема фашизма в его собственной стране, тер Браак еще более явно, чем бельгиец, опирался на категорию ресентимента, чтобы выявить внутренние механизмы нацистской машины.