Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

же он вынужден опираться на субстанцию национальной принадлежности и на различия, обозначенные национальными границами. Этот вопрос, который Карл Шмитт остро ставил в период между войнами и который критики империи и неоколониализма обострили еще сильнее после войны, приобрел дополнительный резонанс в послевоенный период в связи с ростом числа суверенных государств – ведь именно тогда сами западные страны стремились к созданию прочных, нацеленных на общественное благосостояние режимов, которые в некоторой мере способствовали сокращению социального и экономического неравенства в пределах своих границ. Однако, несмотря на призывы некоторых к построению «мира благосостояния», в послевоенный период неравенство между странами и народами сохранялось и росло, пусть и с незначительными передышками3.

Два ранних прототипа эмблемы Организации Объединенных Наций. Хотя в используемой сегодня версии изображена равноудаленная проекция земного шара с центром на Северном полюсе, в самых ранних вариантах, созданных командой американских архитекторов Оливера Линкольна Лундквиста и Донала Маклафлина, в центре располагалась Северная Америка, «хозяин Организации Объединенных Наций» и «центр мира». В чуть более поздней версии изображение было «центрировано на Европе», «в большей мере являющейся эпицентром… Восточно-Западного мира», вспоминал позднее Лундквист.

Электронная библиотека ООН, ST/DPI/ORAL HISTORY (02)/L8. Перепечатано с разрешения Организации Объединенных Наций

Воодушевляющий призыв Мудалиара к тому, чтобы мужчины и женщины всего мира «рассматривались как равные в каждой сфере», оказался трудновыполнимым. Возможно, «мечта о полноценном глобальном равенстве» появилась в этот период как результат первичного распространения доктрин равенства по всему миру в первой половине XX века, что будет подробно рассмотрено в этой главе. Глобализация равенства, однако, не привела к «глобальному равенству». Этот термин, что примечательно, вошел в обиход только в 1970-х годах, причем происходило это медленно, вместе с постепенным накоплением данных для измерения различий в доходах, богатстве и жизненных возможностях наций и народов мира. Когда данные стали понемногу поступать, цифры показали, что длившийся на протяжении большей части XX века процесс выравнивания, который экономисты сегодня называют Великим сжатием, в большинстве стран мира за пределами Глобального Севера ощущался как Великий отжим4.

«Искони уже так повелось на свете, что более слабый должен подчиняться сильнейшему», – признали афиняне перед спартанцами во время Пелопоннесской войны, соглашаясь с тем, что они оценивали баланс справедливости в мире иначе, чем среди равных у себя дома. В той мере, в какой победители Второй мировой войны и их послевоенные союзники вообще могли представить себе глобальное равенство, они были склонны рассматривать его как функцию сил, наделенных некоторым весом, и считали, что сами они весят больше, чем другие. Таким образом, они представляли себе равенство в мире в пропорциональном выражении. Задолго до 1945 года оно приобрело для них форму фигуры баланса5.

Принцип «суверенного равенства», провозглашенный в Уставе ООН, опирался на долгую историю, которая, как и понятие равных прав личности, была связана с теориями естественного права XVII–XVIII веков. Один из самых крупных ранних сторонников этого принципа, швейцарский юрист и дипломат XVIII века Эмер де Ваттель, как известно, уподобил суверенные государства моральным личностям. Как объяснял Ваттель в своем труде 1758 года «Право народов» (Droit des gens), опираясь на фундамент XVII века, заложенный такими его предшественниками, как Гуго Гроций и Самуэль фон Пуффендорф, «поскольку люди по природе равны, и совершенное равенство преобладает в их правах и обязанностях, как равно вытекающих из природы, – нации, состоящие из людей и рассматриваемые как множества свободных личностей, живущих вместе в природном состоянии, по природе равны и наследуют от природы одинаковые обязанности и права»6.

Нации, как и индивиды, в этом смысле являются свободными и равными личностями, неприкосновенными в своих границах и равно подчиняющимися законам. Но, будучи равными, они не являются одинаковыми. Напротив, Ваттель считал само собой разумеющимися многочисленные различия в размерах, ресурсах и военной мощи, которые разделяли нации мира. «Сила или слабость, – продолжал он в одной из памятных строк, – в этом отношении не порождает никаких различий. Карлик – такой же человек, как и гигант; маленькая республика – не менее суверенное государство, чем самое могущественное королевство». Подобно тому как римское право когда-то воспринимало всех граждан мужского пола как равных в своей формальной абстракции, несмотря на огромные различия в способностях, силе и средствах, национальное право рассматривало отдельные государства как равных корпоративных лиц, не в меньшей степени равных по «достоинству», несмотря на многочисленные фактические проявления неравенства7.

Именно это условие Томас Джефферсон, внимательный читатель Ваттеля, описал в Декларации независимости как «самостоятельное и равное место» народов, установленное «законами природы и ее Творца». Именно ссылкой на это равное место он и его соотечественники оправдывали отделение от могущественной Британской империи, как гаитяне – от Франции, а латиноамериканцы – от Испании. На такое же место претендовали десятки новых суверенных наций, возникших в качестве постколониальных государств после Второй мировой войны. К тому времени, конечно, понимания суверенного равенства наций претерпели значительную эволюцию, и опирались они на разные обоснования. Но основополагающим постулатом международного права оставался общий для них принцип. Уже в начале XIX века председатель Верховного суда США Джон Маршалл смог заявить, что «ни один принцип общего права не является более общепризнанным, чем совершенное равенство наций». Авторитетные фигуры в области права выступали с тем же утверждением и в следующем веке8.

Суверенное равенство было прежде всего юридическим принципом, и в теории оно включало в себя формальное измерение, которое предоставляло нациям равенство перед международными правовыми органами и структурами международного права; законодательное измерение, которое связывало нации только теми законами, на которые они дали свое согласие, при этом предусматривая равенство голосов в международных органах; и экзистенциальное измерение, которое признавало право суверенных наций существовать в своей территориальной целостности и выбирать манеру своего существования, создавая свои законы и формы правления без вмешательства извне. В идеале суверенное равенство являлось гарантией внутренней автономии государств в пределах их границ, а также гарантией плюрализма и разнообразия в международной системе в целом7.

Но теория и практика редко полностью совпадают, и принцип суверенного равенства в том виде, в каком он развивался, начиная с эпохи раннего Нового времени, не стал исключением. Теоретически так называемая Вестфальская система международного права, которая, как считается, возникла после Вестфальского мира (1648), положившего конец европейским религиозным войнам XVI и XVII веков, дала начало описанному Ваттелем суверенному равенству с сопутствующими ему принципами территориальной целостности и невмешательства. Однако, как показали историки, Вестфальская система – это в значительной степени миф, и даже в идеализированной форме Ваттеля она допускала многочисленные исключения10.

Скорее европейская государственная