Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

либералы исключали пролетариат, то коммунисты нападали на буржуазию. В обоих случаях страдал народ. Претендуя на то, чтобы сделать Италию равной для итальянцев, подобно тому, как немцы стремились сделать Германию равной для Volk, фашисты и нацисты показали себя настоящими национальными социалистами. «Фашизм, – заключил Пальяро, – наполнил новым содержанием стремление к равенству, живущее в человеческом сердце»43.

Но как насчет фактического содержания? Вопрос деликатный, ведь он сопряжен с историографически спорной темой правых инициатив в области социального обеспечения. Ученые все чаще признают, что такое явление, как фашистское «социальное обеспечение», действительно существовало, а некоторые обращают внимание на «фундаментальное сходство» между «новыми курсами» в Италии Муссолини, Германии Гитлера и Соединенных Штатах Рузвельта. Во всех этих случаях усилия по поддержке граждан перед лицом экономического кризиса и Великой депрессии предпринимались с четким осознанием вызова, брошенного Октябрьской революцией. Они привели к масштабным экспериментам с финансируемыми государством проектами общественных работ, к нововведениям в налогообложении и страховании, а также к различным попыткам помочь нуждающимся. В случае Италии и Германии эти усилия повлекли за собой открытые нападки на либеральную политику и институты предшественников, а также на конкурирующие с фашизмом и нацизмом социалистические и социал-демократические инициативы, реализованные в 1930-х годах в таких странах, как Швеция44.

Однако фашистское и национал-социалистическое социальное обеспечение, как и аналогичные начинания в Испании Франсиско Франко, Португалии Антониу де Оливейры Салазара или Бразилии Жетулиу Варгаса, а также в других латиноамериканских странах с популистскими режимами, было не просто реактивным. Сама идея сильного или «тотального государства», которую стремились воплотить в жизнь немецкие и итальянские идеологи, указывала на участие государства практически во всех аспектах жизни нации. Внутри фашистских движений и между ними всегда существовали определенные идеологические расхождения, однако у них никогда не было недостатка – особенно в первые предвоенные годы – в воинственно настроенных сторонниках, для которых социальное обеспечение и «социальное государство» (stalo so ciale) были важнейшими организующими принципами. «Фабричный рабочий и земледелец должны иметь возможность сказать: если я сегодня живу лучше, то этим я обязан институтам, созданным фашистской революцией», – настаивал Муссолини. Показательно, что один из его сторонников, статистик и евгеник Коррадо Джини, был создателем метрики неравенства национальных доходов, которая и сегодня является наиболее распространенной, – так называемого коэффициента Джини. Формулировки в его рассуждениях указывают на глубинный интерес к социальным и экономическим различиям, а также на желание работать над их сокращением и сдерживать их во имя национального единства45.

Гитлер схожим образом говорил о необходимости взрастить «в каждом представителе германской расы высшую степень социальной солидарности», чтобы обеспечить ее господство над другими расами. Несмотря на то что режим был основан на доктрине откровенного неравенства между народами, он обещал большее равенство для немецкого Volk. В результате получился парадокс. Как выразился один исследователь, «нацистская социальная теория отрицала равенство и в то же время утверждала его»46.

Ведется немало споров о том, в какой степени нацистские обещания в социальной сфере были действительно выполнены. Но сами обещания были «далеко идущими», и в определенных случаях, таких как нацистская программа квазиобязательной национальной благотворительной помощи «Зимняя помощь» (Winterhilfswerk) или инициатива «Сила через радость», в рамках которой субсидировались праздники и досуг простых немцев, усилия по их выполнению встречали искреннее одобрение населения. В целом попытки фашистов были достаточно значимыми, чтобы наложить неизгладимый отпечаток на европейские проекты в области социального обеспечения в послевоенный период. По крайней мере до окончания Второй мировой войны, когда произошла широкая дискредитация фашизма, эти попытки – в качестве моделей для стран Запада – имели большее непосредственное влияние, чем советские47.

Тем не менее чаще всего между риторикой и реальностью существовал значительный разрыв. Этот разрыв был результатом широкого спектра факторов, начиная от коррупции и некомпетентности, желания задобрить крупный бизнес за счет трудящихся, социал-дарвинист-ских страхов по поводу потворства «слабым» и заканчивая откровенным (и обильным) лицемерием. Кроме того, фашистские инициативы в области социального обеспечения всегда были инструментом, предназначенным для стимулирования и вознаграждения идеологической поддержки, наказания нарушителей и облегчения социального контроля. При этом они никогда не были направлены, даже в теории, на широкомасштабное экономическое перераспределение или «уравнивание», которое фашисты неизменно ассоциировали со своими коммунистическими и социалистическими врагами. Вердикт одного историка в отношении эгалитарных установок Италии Муссолини – «режим не смог практиковать то, что проповедовал» – в значительной степени относится и к эгалитарным установкам фашистских режимов в целом48.

Таким образом, сугубо материальное содержание, предложенное для удовлетворения «стремления к равенству», которое Пальяро и другие идеологи называли живущим в человеческом сердце, в конечном счете оказалось сравнительно скромным. Однако более весомая, хотя и обусловленная не менее коварными целями, оплата осуществлялась не деньгами, а статусом. Там, где речь шла о равенстве, фашистская валюта обмена была прежде всего психологической и символической, и здесь идеологи фашизма внесли вклад, который остается с нами и по сей день.

Как сторонники, так и противники фашизма осознавали, что в его политике действует отчетливая психологическая динамика. Одним из первых таких прозорливых наблюдателей был Хендрик (Анри) де Ман – бельгийский пособник нацистов и бывший социалист-ревизионист, возглавлявший Бельгийскую рабочую партию в конце 1930-х годов – вплоть до немецкой оккупации. Де Ман серьезно интересовался психологией и поведением масс, и в 1926 году он рассмотрел эти вопросы в специфическом контексте равенства в книге, впервые написанной и опубликованной на немецком языке под названием «О психологии социализма» (Zz/r Psychologic des Sozialismus). Вскоре она была переведена на французский и другие языки под названием Au-dela du marxisme («За пределами марксизма»)49.

Глава 3 его работы называется «Равенство и демократия», а эпиграф к ней – цитата из Гете – раскрывает ее главную мысль: «Самый завистливый человек – тот, кто считает каждого равным себе». Рассматривая понятие демократии в самом широком смысле как начало массовой политики, де Ман утверждал, что условия жизни в продвинутых обществах, с их претензиями на эгалитаризм и различными апелляциями к равноправию, привели к стремлению примирить принципы с фактами. Это стремление в большей степени, чем любой другой идеал или цель, послужило движущей силой социализма, который питался «инстинктивной и непосредственной потребностью низших классов в уменьшении социального неравенства». Их «чувства» предшествовали математическому расчету интересов и были продуктом длительного исторического развития. Но на практике «социалистическая претензия на равенство является компенсаторной репрезентацией комплекса неполноценности», который рабочие люди вынашивали веками50.

По мнению де Мана, современные западные общества спровоцировали особое и беспрецедентное психологическое состояние, интернализованное «чувство социальной неполноценности» в сознании огромных слоев населения, которые считали себя равными другим и в то же время явственно