Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

«Кризисе парламентской демократии», по правде говоря, сравнительно мало писал о расе как о субстанции, которая способна связывать людей воедино, – в тексте он использовал это слово лишь изредка. На самом деле, на протяжении всей своей карьеры он скептически относился к расистскому биологизму, что в конечном счете привело к нападкам со стороны Schutzstaffel (СС) и поставило под угрозу его положение в нацистской партии. Тем не менее его многочисленные ссылки на однородную национальную принадлежность как доминирующую субстанцию равенства с XIX века, а также его дальнейшее утверждение о том, что «круг равных» должен быть отделен от разнородных врагов нации как внутри, так и вне ее, вполне закономерно поддаются расистскому толкованию и присвоению17.

Шмитт и сам заигрывал с подобной трактовкой. Например, в своем теоретическом магнум опусе 1928 года «Конституционная теория» (Verfassungslehre) он ссылается на «представление об общей расе», наряду с религией, верой, общей судьбой и традицией, как на важнейшие элементы связывающей народы субстанции. В качестве способов борьбы с разнородными национальными меньшинствами он предлагает ассимиляцию с помощью правовых средств, а также депортацию и иммиграционный контроль. Но, кроме этого, он говорит о «другом методе», «более быстром и более насильственном», а именно об «устранении чуждого элемента посредством подавления, высылке гетерогенного населения и схожих радикальных мерах». Впрочем, решающее значение имела сама однородность, а не конкретные методы ее обеспечения. Ведь и в формальных демократиях, и в режимах, организованных вокруг сильного лидера, воплощающего волю народа, первостепенное значение имело «тождество господствующего и подданного, правящего и подчиненного, приказывающего и повинующегося»18.

В 1933 году в своей работе «Государство, движение, народ» (Staat, Bewegung, Volk), одной из первых явно нацистских публикаций, Шмитт обозначил это тождество как «абсолютное расовое равенство между фюрером и его последователями». Именно там он ввел принцип Artgleichheit, без которого, подчеркивал он, «национал-социалистическое государство не могло бы состояться, а его правовая жизнь была бы немыслима». Это слово циркулировало в трудах немецких расовых теоретиков по меньшей мере с 1920-х годов и сыграло важнейшую роль для последующих постулатов нацизма. Буквально оно означает «равенство вида», и «вид», о котором идет речь, обычно представлялся в расовом контексте и противопоставлялся его заклятым расовым врагам (Artfremde). Поскольку оно неизменно использовалось в противовес либеральному равенству (Gleichheit) – абстрактному равенству граждан, которое являлось общим местом в языке веймарского правительства, – Artgleichheit представляло собой четкое и осознанно используемое ключевое слово в альтернативном дискурсе о равенстве как таковом. «Национал-социализм, – восторгался Шмитт, – имеет смелость обращаться с неравными неравно и проводить необходимую дифференциацию». Именно принцип Artgleichheit претворил эту «смелость» в закон и позволил прописать различия между неравными и равными, врагами и друзьями – основу подлинной политики, по мнению Шмитта19.

Но, что не менее важно, концепция Artgleichheit устанавливала мистическую связь между фюрером и народом. Шмитт сравнивал то, что он считал новой и беспрецедентной формой политического правления, представленной Адольфом Гитлером (Führertum[30]), с более ранними политическими формами, такими как королевский абсолютизм, в котором мистическое тело короля представляло волю его подданных, или как прямая демократия, в которой суверенный народ в совокупности представлял сам себя, то есть различие между правителем и управляемыми отсутствовало. Однако Führertum не был похож на эти старые формы политического представительства и тождества; он выходил за их пределы. Фюрер буквально воплощал Volk, направляя и распространяя его коллективную волю. Вполне вероятно, что это был кивок в сторону католической доктрины транссубстанциации – практики, в рамках которой хлеб и вино превращается в тело Христа, а затем распространяется среди людей, ведь Шмитт описывал Führertum как «концепцию неопосредованного настоящего и реального присутствия» (unmittelbarer Gegenwart und realer Präsenz), добавляя, что она основана на «абсолютном расовом равенстве между фюрером и его последователями». Иными словами, фюрер не представлял народ, он воплощал его и становился с ним единым целым, а народ, в свою очередь, превращался в объединенное сообщество его, фюрера, последователей (Gefolgschaft). Фюрер и его народ были одним целым, и субстанцией, благодаря которой стала возможна эта странная алхимия, связывающая всех в единстве и одинаковости, было равенство вида (Artgleichheit). Его продуктом и следствием, в извращенном прочтении Шмитта, была самая чистая, самая неопосредованная и самая близкая форма демократии, которую когда-либо знал мир20.

Концепция Artgleichheit, таким образом, имела решающее значение. Она «пронизывает все правовые соображения», подчеркивал Шмитт, и «особенно важно, чтобы юристы-теоретики нового немецкого права осознали [ее] силу». Многие ведущие ученики и соратники Шмитта, в том числе Эрнст Форстхофф, Отто Кёльройттер, Эрнст Рудольф Хубер, Генрих Хенкель и Теодор Маунц, прислушались к нему, реализовав эту концепцию в качестве одного из центральных организующих принципов нацистской юриспруденции21.

Выражаясь в терминах Шмитта, нацистский режим нашел в себе «смелость» обращаться с неравными неравно и основывать свою собственную концепцию равенства на этом основополагающем решении, атакуя либеральный универсализм в самом его сердце. Как Вильгельм Штуккарт, один из ключевых архитекторов печально известных Нюрнбергских расовых законов, и его соратник Ганс Глобке отмечали в официальном комментарии к Закону о гражданине Рейха вскоре после его принятия в 1935 году: «В Веймарской конституции так называемые основные права играли доминирующую роль. Прежде всего принцип равенства охранялся самым тщательным образом». В новом режиме, напротив, гражданами могли быть только расовые товарищи (Volksgenosseri), а равными – только расово схожие. Все «лица чужой крови, и особенно евреи» обязательно исключались из социума как враги вида22.

Конечно, исследователям нашего времени, как, впрочем, и современникам Шмитта за пределами Германии, включая тех, кто причислял себя к фашистам, могло бы показаться, что «раса» представляет собой слишком нестабильную субстанцию, чтобы брать ее за основу для создания правовой системы. Даже самые ярые нацисты не могли дать этому термину четкого определения. Юристы и теоретики пытались добиться большей конкретики и, прибегая к византийским терминам, говорили об Erbgleichheit (наследственном равенстве) в отношении расово тождественных и равных, которые вместе составляли Volksgemeinschaft, однородный народ, или родственную общность крови (Blutgemeinschaft). Эти равные по виду люди были «расовыми товарищами» (Volksgenossen), входившими в круг равенства, отграниченный от всех тех врагов, внешних и внутренних, которые были из него исключены. И все же, как бы часто нацистские юристы ни утверждали, что заменяют «абстрактное» равенство либерализма «конкретным» равенством расы, «субстанция» их теоретического фундамента по-прежнему оставалась хлипкой23.

Тем не менее расовая «наука» (Rassenkunde) в Германии XIX и XX веков пользовалась широким признанием и масштабной поддержкой. Даже те, кто, подобно Шмитту, сомневался в ее самых нелепых тезисах, искусно придумывали уловки, чтобы уклоняться от их прямого обсуждения. Вместо обоснованной биологически нордической или арийской «расы» они чаще всего ссылались