Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

странах Европы и Америки в конце XIX – начале XX века. Один из ведущих авторов назвал ее «патологией», «негативной» версией идеала равенства в его более позитивных и общечеловеческих формах. Однако современники с большой уверенностью утверждали, что они всего лишь признают и принимают те исключения и противопоставления, которые присутствовали, хотя и отрицались, в разговорах о равенстве у их оппонентов. По их словам, якобы более всеобщее равенство либералов, демократов и социалистов было заблуждением и фикцией11.

В своих атаках на равенство многие прибегали именно к этой стратегии, но наиболее изощренно она была сформулирована в Германии после Первой мировой войны теоретиком новых правых, а затем нацистским юристом Карлом Шмиттом. В своей работе «Кризис парламентской демократии», впервые опубликованной в 1923 году, а затем дополненной предисловием и вновь выпущенной в 1926 году, теоретик политики и права раскритиковал то, что он считал беспомощностью и абстрактностью современного ему либерализма – в особенности воплощенного в послевоенной Веймарской конституции Германии. Шмитт обвинял либерализм и «государственное управление посредством обсуждения» массового парламентаризма, которое было его следствием, в претензии на всеобщее и абсолютное равенство всех людей. Но такая абстракция в мире государств ошибочна; она отражает смутные гуманитарные сентименты, а не реальную политику или даже демократию. Ведь «любая реальная демократия, – отмечал Шмитт для сравнения, – опирается на принцип, согласно которому не только равные равны, но и неравные не подвергаются равному обращению. Поэтому демократия требует, во-первых, однородности, а во-вторых – если возникнет необходимость, – устранения или искоренения неоднородности»12.

Далее Шмитт указал, что в исторической практике так было всегда. Это касается как древних демократий, например в Афинах, где из социума исключались, в частности, рабы и женщины, так и современных демократий, например в Турции, которая «радикальным образом изгнала греков со своих территорий», или в Австралийском Содружестве, которое ограничивает «нежелательных переселенцев» с помощью своих иммиграционных законов и гарантирует, опираясь на расовый принцип, что в страну будут приняты только «поселенцы правильного типа». Соединенные Штаты и Великобритания с их исключениями, основанными на цвете кожи, касте и колониальном владении, едва ли не подпадали под эту демократическую закономерность. Они подтверждали ее. «Демократия, – писал Шмитт, – демонстрирует свою политическую силу способностью отвергать или держать на расстоянии то чужое и неравное, что угрожает ее однородности»13.

Из этого следует, по мнению Шмитта, что «вопрос о равенстве – это точно не абстрактная, логико-арифметическая игра. Он касается субстанции равенства [die Substanz der Geichbeit]», того, что связывает равных как равных. Ответы на вопрос о том, что такое эта общая «субстанция», признавал он, могут различаться. Для древних она была arete – гражданской добродетелью, в то время как для английских радикалов XVII века ее формировали общие религиозные убеждения. Позднее, «начиная с XIX века, – утверждал он, – она существовала прежде всего в принадлежности к определенной нации, в национальной однородности». Но общий и основополагающий момент состоял в следующем: «равенство интересно и ценно с политической точки зрения только до тех пор, пока оно обладает субстанцией, и по этой причине заключает в себе, по крайней мере, возможность и риск неравенства». Далее Шмитт переформулировал этот тезис, подчеркнув: именно потому, что «неравенство всегда принадлежит равенству», демократии могут с легкостью исключать из социума одну часть подвластного населения, не переставая быть демократиями. Демократические режимы всегда маргинализировали нежелательные категории людей – варваров, нецивилизованных, атеистов, аристократов, контрреволюционеров, рабов, женщин и многих других. В рассматриваемую эпоху правовые формы империи способствовали еще более креативным способам исключения. «Колонии, протектораты, мандаты, договоры об интервенции и подобные им формы зависимости» позволяли управлять разнородными группами населения, не включая их в число граждан. Их можно было держать отдельно от государства. Британская империя послужила Шмитту прекрасным примером. Если за пределами Британских островов говорят об «английской демократии, всеобщем избирательном праве или всеобщем равенстве», – заключает Шмитт, – то такие разговоры – всего лишь самообман. «Бесспорно, эти сотни миллионов [имперских подданных] в английской демократии так же не принимаются во внимание, как и рабы в афинской демократии»14.

Такова была реальность. Но либеральные режимы того времени, в отличие от подлинных демократий, редко ее признавали. Массовое парламентское правление, по мнению Шмитта, представляло собой «лоскутное одеяло», сочетающее в себе либеральные и демократические элементы, скрывающее его лицемерие и замешательство. В результате либерально-демократическая политика оказалась нечестной в отношении своих фактических исключений, слепой в отношении «субстанции равенства», необходимой для скрепления народов, и наивной в отношении перспектив подлинного равенства в неоднородном мире. Ведь отношение ко всем людям как к политическим равным при предоставлении им всеобщих прав «создало бы равенство, понимаемое только с точки зрения самого себя и без риска; это было бы равенство без необходимого коррелята неравенства, и в результате концептуально и практически бессмысленное, безразличное равенство». «Пустое» и «незначительное», такое наивное либеральное равенство, тем не менее, имело бы реальные последствия. Ведь «субстантивное неравенство», предупреждал Шмитт, «ни в коем случае не исчезнет из мира и государства» с провозглашением всеобщего равенства. Оно просто «переместится в другую сферу, возможно, отделенную от политической и сконцентрированную в экономике, оставив эту область, чтобы приобрести новое, непропорционально высокое значение». «Там, где безразличная концепция равенства, лишенная необходимого коррелята неравенства, фактически овладевает какой-либо областью человеческой жизни, эта область теряет свою субстанцию и затмевается другой сферой, в которой неравенство затем вступает в игру с беспощадной силой». «Всеобщее равенство» либералов – лицемерно, оно не устраняет реальное неравенство, разделяющее людей одной плоти и крови15.

Шмитт, несомненно, преувеличивал степень, в которой современные ему либерально-демократические режимы были слепы к собственным социальным исключениям. Например, влиятельный французский республиканский теоретик XIX века Люсьен Анатоль Прево-Парадоль, которого сам Шмитт цитирует, пусть и пренебрежительно, указывал на то, что французское равенство в метрополии было обусловлено неравенством в империи. Многие американцы в Соединенных Штатах после Реконструкции Юга, как и в целом белые переселенцы в других колонизированных странах, откровенно признавали, что равенство белых исключает равенство черных. Немцы, в том числе и сам Шмитт, обратили на это внимание, когда тщательно изучали расовое и иммиграционное законодательство США16.

Однако подобные уточнения ничуть не умаляли риторической силы Шмитта, который предложил правый аналог марксистской критики либерального равенства как «иллюзии», маскирующей реальное неравенство, которому оно потворствует. Выдвинутое им прямое утверждение о том, что равенство всегда должно основываться на явном неприятии неравных, открыло популистское пространство для превознесения «истинной» демократии и равенства, причитающихся однородным людям, объединяемым общей субстанцией. Мимолетный, но леденящий душу намек Шмитта на «ликвидацию или искоренение неоднородности» в случае необходимости указывал на механизмы, которые правые режимы будут использовать для достижения равенства людей в грядущие годы.

Шмитт в