Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

Это равное право есть неравное право для неравного труда. Оно не признает никаких классовых различий, потому что каждый является только рабочим, как и все другие; но оно молчаливо признает неравную индивидуальную одаренность, а следовательно, и неравную работоспособность естественными привилегиями. Поэтому оно по своему содержанию есть право неравенства, как всякое право. По своей природе право может состоять лишь в применении равной меры; но неравные индивиды (а они не были бы различными индивидами, если бы не были неравными) могут быть измеряемы одной и той же мерой лишь постольку, поскольку их рассматривают под одним углом зрения.

Фактически Маркс ссылался здесь на стандарт справедливости Сен-Симона: каждому по его способностям, каждой способности по ее делам. Поскольку люди, по мнению Маркса, неравны в той же мере, в какой различны, в краткосрочной перспективе они будут вознаграждаться в соответствии с этим принципом55.

Но если в первой, «социалистической» фазе революции такие «недостатки» неизбежны, то в более высокой, коммунистической фазе, уверял читателей Маркс, они исчезнут. «Порабощение» человека разделением труда будет преодолено, а «противоположность» между умственным и физическим трудом будет ликвидирована. «Когда вместе со всесторонним развитием индивидов вырастут и производительные силы и все источники общественного богатства польются полным потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права». Только тогда, утверждал Маркс, «общество сможет написать на своем знамени: каждый по способностям, каждому по потребностям!»56

В финальной фазе коммунизма изречение Блана и Кабе будет воплощено в жизнь. Социальные классы будут упразднены, и таким образом будет устранен основной источник неравенства, которым характеризуется капиталистический мир. Буржуазия будет уничтожена, а мужчины и женщины получат равную свободу развивать свои способности посредством производительного труда в условиях изобилия. Свободное развитие каждого станет условием свободного развития всех. Однако, строго говоря, за пределами (не)равного права на свободное развитие не было бы никакого равенства: был бы лишь, с одной стороны, неравный вклад, который разные (и поэтому неравные) индивиды вносили бы в общество, и, с другой – их разные (и поэтому неравные) потребности. Все остальное, по мнению Маркса, есть иллюзия, доставшаяся от более ранней фазы исторического развития.

Обрушившись с резкой критикой на Прудона в «Нищете философии», опубликованной за год до революции 1848 года, Маркс высмеял идею, что «равенство есть изначальное намерение, мистическая тенденция, провиденциальная цель» общества. В действительности же преодоление классовой борьбы является конечной целью истории, а это совсем не одно и то же. На самом деле нет никаких доказательств того, что Маркс представлял себе грядущее коммунистическое государство как государство материального равенства или справедливости. И хотя можно утверждать, что он, несомненно, хотел бы ограничить неравенство, в тех случаях, когда оно ущемляет свободу, как это происходит в капиталистических государствах, равенство не было целью коммунистов, и тем более не было тем видом уравнивания, который Маркс и Энгельс связывали с грубостью и чрезмерностью Бабёфа и первых утопистов и неизменно называли уничижительными терминами, такими как Gleichmacherei или Nivellierung[27]57.

Это не значит, что марксизм, где он был реализован, не имел эгалитарных последствий. Напротив – он, безусловно, снижал коэффициент Джини там, где его можно было измерить, и предоставлял возможности для рабочих, женщин и других ранее исключенных из социума групп. Но не в меньшей степени, чем другие идеологии, рассмотренные в этой книге, он порождал исключения и процветал благодаря им. Классовые враги обнаруживались повсюду, и это помогало сплачивать товарищей и держать их начеку. Понятия «буржуа» и «капиталист» оказались еще более эластичными, чем «аристократ» в использовании французских революционеров, а марксисты нашли более эффективные, чем гильотина, средства для уничтожения людей. В этом смысле они, конечно, занимались уравниванием. Но эгалитарное распределение не было их целью58.

Важнейшие наследники Маркса понимали эти различия. Маркс «точнейшим образом учитывает неизбежное неравенство людей», отмечал Ленин в 1917 году. Высмеивая распространенное среди его современников «пустословие о равенстве», Ленин, опираясь на авторитет Маркса и Энгельса, утверждал, что «понятие равенства есть глупейший и вздорный предрассудок, [если оно не предполагает] уничтожения классов». «Классы мы хотим уничтожить, в этом отношении мы стоим за равенство», – признавал он. «Но претендовать на то, что мы сделаем всех людей равными друг другу, это пустейшая фраза» – изобретение, по его выражению, «буржуазных профессоров», стремящихся бросить тень на настоящих коммунистов37.

Сталин тоже был доктринером в своих интерпретациях и ссылался на Маркса и Ленина, когда в 1930-х годах начал борьбу с пустословием о равенстве и тем, что он считал чрезмерным уравниванием (уравниловкой). На этом этапе социализма необходимо было платить квалифицированным и неквалифицированным рабочим по-разному, подчеркивал Сталин, отмечая: тот, «кто строит теперь тарифную систему на “принципах” уравниловки… тот рвет с марксизмом, рвет с ленинизмом». Когда, как писал Маркс в «Критике Готской программы», будет достигнута последняя стадия коммунизма, русские смогут жить по принципу «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Но до тех пор принцип, которого следовало придерживаться, больше был похож на предложенный Сен-Симоном. «От каждого по способностям, каждому – по труду» – такова была тонкая модификация фразы, которую Сталин включил в советскую Конституцию 1936 года. Мужчины и женщины на этой стадии социализма получат только то, что они заслужили, – эта истина применялась к миллионам «врагов народа», которые были ликвидированы в погоне за бесклассовым обществом при правлении Сталина60.

Тем не менее мечта о равенстве не исчезла. Возникнув в трудах утопистов в XIX веке, она стала «центральным элементом» народного мышления, приведшего к Октябрьской революции 1917 года, которая, подобно предшествовавшей ей Французской революции, в первые годы была «обильно пропитана» «идеями, словами, символами и жестами, обозначающими различные формы равенства». Несмотря на решительные попытки Ленина и Сталина искоренить такую буржуазную и утопическую болтовню, они не смогли полностью победить мечту, которая оставалась важнейшей для рабочих движений во многих частях мира еще долгое время после их смерти61.

Некоторые авторы утверждают, что сам Маркс, пусть он и был «обличителем равенства как иллюзии», оставался «пророком его эффективного осуществления». Какой бы она ни казалась, философия Маркса в этом смысле лишь маскировала милленаризм своего обещания спасения или освобождения, используя язык науки; в действительности она продолжала направлять утопическое стремление к равенству, выраженное всеми теми – будь они христианами или коммунистами, – кто пришел до Маркса, и многими из тех, кто придет после. То есть утопическое желание равенства оставалось «психологическим стержнем» марксизма-ленинизма, даже когда марксизм-ленинизм это отрицал, а само