Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

необоримая страсть» к равенству представляет собой угрозу свободе и грозит возникновением нового вида деспотизма. Также он высказывал опасение, что силы американской промышленности вполне могут «привести людей [обратно] к аристократии». В своем анализе во втором томе «Демократии в Америке» (1840), который во многом повторяет известное предупреждение Адама Смита о пагубном влиянии разделения труда на каждого отдельного работника, Токвиль указал на то, как высокая сосредоточенность на повторяющихся задачах ограничивает и сковывает разум. «Что можно ожидать от человека, который 20 лет своей жизни был занят изготовлением булавочных головок? – вопрошал Токвиль. – По мере того как принцип разделения труда находит все более широкое применение, работник становится все более беспомощным, более ограниченным и зависимым». Человеческие издержки современной производительности были в потенциале огромными. В то же время прибыли, которые получали те, кто владел средствами производства, были колоссальными. Токвиль предупреждал о появлении нового вида «промышленной аристократии», не сдерживаемой узами обязательств и благородства, которые усмиряли старую земельную аристократию. «Промышленная аристократия наших дней… доведя до обнищания и отупения наемных рабочих, в периоды кризисов предоставляет заботу об их пропитании общественной благотворительности, – отмечал Токвиль, добавляя: – Говоря в целом, промышленная аристократия, набирающая силу на наших глазах, – одна из самых жестоких аристократий, когда-либо появлявшихся на земле». Хотя Токвиль тут же уточнил, что ее власть все еще ограничена, он, тем не менее, сделал зловещее предупреждение: «если устойчивым привилегиям и власти аристократии когда-либо вновь суждено подчинить себе мир, то можно предсказать, что войдут они через эту дверь»43.

То, что Токвиль считал лишь риском, с точки зрения Маркса и Энгельса было неизбежностью. Однако это совпадение в мнениях указывает на то, с какой тревогой носители совершенно разных политических убеждений могли смотреть на состояние капиталистических экономик в решающей средней трети XIX века. Благодаря последним исследованиям экономической истории сегодня мы знаем, что в период между 1800 и 1860 годами неравенство в Америке росло значительными темпами, в результате чего «известное предупреждение Токвиля оказалось даже более актуальным, чем сам он предсказывал». В Европе концентрация собственности также увеличивалась на протяжении большей части XIX века, усиливая неравенство богатства. Хотя верно и то, что заработная плата рабочих также постепенно росла, способствуя общему повышению уровня жизни и опровергая предсказания Маркса и Энгельса об обнищании пролетариата, факт остается фактом: как и в наше время, разрыв между богатыми и бедными увеличивался. В этом отношении и Токвиль, и Маркс были правы, когда выражали обеспокоенность социальными и политическими издержками этого усугубляющегося разделения46.

Но на этом общие черты заканчиваются. Токвиль верил в способность либеральной демократии исправить саму себя; Маркс же считал, что она фатально ущербна. Токвиль рассматривал возникновение новой аристократии богачей как проблему, которую необходимо предотвратить; Маркс же был убежден, что аристократия – это неизбежное следствие капитализма и что ситуация со временем будет только усугубляться. И если Токвиль полагал, что распространение равенства условий является естественным следствием либеральной демократии, то Маркс считал такое равенство ложью. Если в его критике грубой социальной уравнительности прослеживались намеки на сомнения в отношении равенства, высказанные ранними социалистами, такими как Сен-Симон и Фурье, то его критика либерализма превратилась в полномасштабную атаку. Либеральное равенство, по мнению Маркса, было показной и вводящей в заблуждение абстракцией. Одним словом, оно было иллюзией.

По сути, именно эту фигуру Маркс и Энгельс использовали для описания равенства чаще всего. Будучи частью мистифицирующего комплекса буржуазной идеологии, равенство, по их мнению, стоит в одном ряду с другими абстрактными правами, дарованными человеку и гражданину революциями далекого XVIII века. Эти права, объявленные якобы всеобщими, на практике маскировали «реальные» социальные и экономические отношения, которые они скрывали в гражданском обществе, где превалировали настоящие «человеческие отношения и условия». Как Маркс стремился показать в своем раннем эссе «К еврейскому вопросу» (1844) путем тщательного анализа документов Американской и Французской революций, буржуазная «свобода» на самом деле была прикрытием для эгоизма, лицензией на эксплуатацию других в соответствии с законом. Суть равенства как права человека была аналогичной. Равенство «есть не что иное, как равенство… свободы, а именно: каждый человек одинаково рассматривается как такая самодовлеющая монада». «Равенство, – продолжал Маркс, цитируя французскую революционную конституцию 1795 года, – состоит в том, что закон для всех одинаков, – защищает ли он или же карает». Хотя он не развил эту мысль в данном конкретном случае (но сделал это в других текстах), его критика перекликается с критикой Г. В. Ф. Гегелем римского права, которое в абстрактном смысле относилось ко всем гражданам одинаково, оставаясь намеренно слепым к их объективным различиям в богатстве, статусе и власти. Право буржуазных режимов либерального капитализма поступало точно так же, маскируя неравенство, скрывая его во имя равенства. Лауреат Нобелевской премии французский романист Анатоль Франс позже резюмирует дух этой критики, заметив, что «величественное лицо закона… богатым и бедным равно запрещает ночевать под мостами, просить милостыню на улицах и красть хлеб». Закон, как и все эманации буржуазной идеологии, по мнению Маркса, лишь усиливал существующие отношения классовой эксплуатации47.

Итак, равенство в том виде, в каком оно сложилось как ценность во времена Американской и Французской революций, было не только иллюзией, увековечивающей ложное сознание, но и служило доминирующей «формой отчуждения», еще больше отдаляя человека от его истинного «я» и препятствуя его природным связям с себе подобными, то есть лишая человека того, что Маркс назвал «родовой сущностью»48.

Труд и обмен, практикуемые в капиталистических обществах, имеют точно такой же эффект. В своем знаменитом анализе в первой главе «Капитала» (1867) Маркс прямо указал на эту связь, рассматривая трактовку справедливости и равенства у Аристотеля в пятой книге «Никомаховой этики». Там Аристотель отмечает поразительный уравнивающий эффект сетей обмена, а также роль денег в их функционировании. Как, спрашивает он, мы можем выразить эквивалентную стоимость качественно различных вещей, что мы делаем практически во всех отношениях обмена? Мы решаем, если воспользоваться примером Аристотеля, на который ссылается Маркс, что пять лож равны одному дому. Но в чем заключается «тождество сущностей», объединяющее эти вещи, которые в иных отношениях столь отличны друг от друга? Где содержится их равенство? Аристотель утверждает в отрывке, который цитирует Маркс (причем в греческом оригинале), что «обмен… не может иметь места без равенства, а равенство – без соизмеримости». И все же, по мнению Маркса, Аристотель здесь «останавливается в затруднении», не в силах признать, что «“столь разнородные вещи [могут быть] соизмеримы” то есть качественно равны». Поэтому, продолжает Маркс, Аристотель предлагает такое приравнивание, которое может быть «лишь чем-то чуждым истинной природе вещей», но тем самым он случайно указывает на принцип выгоды