Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

Как и многое в раннем социализме, эти фразы отличаются явным религиозным звучанием, перекликаясь в формулировках Сен-Симона, Кабе и Блана с различными отрывками из Библии, на которую эти авторы в конечном счете и опирались. Блан, по сути, прямо приписывает своему лозунгу божественное авторство, отмечая: «Равенство есть не что иное, как соразмерность, и оно не будет существовать по-настоящему до тех пор, пока каждый не начнет ПРОИЗВОДИТЬ В СООТВЕТСТВИИ СО СВОИМИ СПОСОБНОСТЯМИ И ПОТРЕБЛЯТЬ В СООТВЕТСТВИИ СО СВОИМИ ПОТРЕБНОСТЯМИ, согласно закону, который, будто бы сам Бог вписал в [социальную] организацию»29.

Но еще более показательным, чем религиозное происхождение этой фразы, является то напряжение в развивающемся социалистическом понимании равенства, которое она выявляет. Ведь, с одной стороны, слова в этом лозунге, взятом на вооружение Кабе и Бланом, выступают откровенным признанием того же естественного неравенства способностей, о котором говорили Фурье и Сен-Симон. Каждый даст то, что может, в соответствии со своими неравными способностями, и будет обеспечен в соответствии со своими неравными потребностями. Но если Фурье и Сен-Симон использовали естественное неравенство в качестве оправдания неравного вознаграждения, то Кабе и Блан сделали акцент на дополнительных обязанностях и ответственности, возлагаемых на тех, кто имеет больше других. Как объяснял Блан в первом издании Organisation du travail («Организации труда») 1839 года, «настанет день, когда мы признаем, что тот, кого Бог наделил большей силой или большим умом, должен делать больше для своих ближних… Ибо неравенство способностей имеет своей целью не неравенство прав, а неравенство обязанностей»30. Те, кто нуждается, будут удовлетворены, а те, кто имеет, предложат больше. Но что они получат? Означает ли неравный вклад неравное вознаграждение? Или неравный труд требует равной оплаты? В ранних изданиях текста Блан воздерживался от того, чтобы предлагать «абсолютное равенство», где весь труд оплачивается одинаково, независимо от производительности или результатов. В более поздней версии он все же его предложил, но отказался от этого предложения под влиянием народного протеста, случившегося после того, как этот эксперимент был ненадолго реализован в рабочих кооперативах во время Революции 1848 года31.

Кабет, напротив, открыто принимает эту логику и не менее открыто опирается на библейский авторитет, ссылаясь в своей книге «Истинное христианство» на притчу о работниках в винограднике, рассказанную Иисусом в 20-м стихе Евангелия от Матфея. Иисус говорит там о владельце виноградника, который платил равное жалованье всем, кто работал на его полях. Когда некоторые из работников пожаловались, что те, кого наняли в конце дня, работали всего один час, но он «сравнял их с [ними], перенесшими тягость дня и зной», хозяин ответил, что он не поступил с ними несправедливо. «Я не обижаю тебя», – настаивал он. – Не за динарий ли ты договорился со мною? возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему [то же], что и тебе». По мнению Иисуса, здесь напрашивается общий вывод: «Так будут последние первыми, и первые последними». Но, по мнению Кабе, вывод должен быть более конкретным: «Иисус хочет, чтобы работники были равны», – объясняет он. «Он хочет, чтобы оплата была равной» («égalité du salaire»). Те, кто не желает такого итога, просто «не христиане».

В то же время Маркс и Энгельс, как и подавляющее большинство их последователей, решительно утверждали, что не являются христианами. Однако свою принадлежность к коммунистам они редко отрицали. Энгельс, в свою очередь, жаловался в длинной статье о разновидностях европейского социализма, впервые опубликованной в журнале Роберта Оуэна The New Moral World в 1843 году, на то, что коммунисты, по крайней мере во Франции, определенно были верующими: «Одно, впрочем, примечательно… французские коммунисты, принадлежащие к нации, неверие которой общеизвестно, лично являются христианами. Один из их лозунгов гласит, что христианство есть коммунизм: “le Christianisme c’est le Communisme”, и они стараются это доказать, между прочим, при помощи Библии, ссылаясь на коммунизм, в котором якобы жили первые христиане»33. Далее Энгельс утверждал, вероятно, с достаточным основанием, что христианские коммунисты читают Библию слишком избирательно. Но что он и Маркс отказывались рассматривать, так это вопрос о том, могла ли «религиозность» истоков социализма продолжать влиять на их собственные взгляды на веру. Также они затушевали, по крайней мере на время, вопрос о том, нужно ли сделать всех работников равными и платить им одинаково, как советовал Иисус у Кабе, или же следует сделать так, как предлагал Сен-Симон, чтобы люди получали вознаграждение, соответствующее их вкладу. Кроме того, они изначально не прояснили, созданы ли мужчины и женщины равными или нет? и смогут ли они стать таковыми в обществе будущего?

Впоследствии Маркс и Энгельс дадут комплексные ответы на эти вопросы, но к тому времени проницательный Пьер-Жозеф Прудон, бывший сначала их другом, а затем – соперником, уже понимал, насколько высоки здесь ставки. Как он отмечал в своей работе «Что такое собственность?», опубликованной в 1840 году, «коммунизм есть неравенство»[26]. Под этим он подразумевал, что «коммунизм есть эксплуатация сильных слабыми». Если в режимах, основанных на частной собственности, «неравенство условий является результатом принуждения», отмечал он, то «при коммунизме неравенство условий происходит от того, что посредственность в талантах и достижениях приравнивается к совершенству». Коммунизм, заключал Прудон, – это «угнетение и рабство», поскольку он неизбежно должен ограничивать способности и снижать потребности, подавляя при этом свободу личности и свободу выбора. Противодействуя «свободному использованию наших способностей», он нарушает не только «автономность совести», но и само равенство, «одинаково вознаграждая труд и лень, мастерство и глупость, даже порок и добродетель»34.

Кабе, который, вероятно, был одной из главных мишеней этой атаки, в сущности, опирался в своей критике на веру в то, что подавление частной собственности приведет к концу эгоизма. Подобно Руссо и многим христианам до него, он считал себялюбие великим препятствием на пути к милосердию и полному равенству людей. Так же как Руссо и Оуэн, он верил, что изменение общественных отношений повлечет за собой изменение человеческой природы. С наступлением всеобщей любви станет возможным давать в соответствии со способностями и принимать в соответствии с потребностями – без обиды, зависти или стеснения. Сильные будут охотно помогать слабым, принимая равный с ними жребий.

Поэтому, что бы ни говорили скептики, Кабе смотрел в будущее с оптимизмом. Реальное равенство, заявлял он в предисловии к «Путешествию в Икарию», не является «химерой»; оно «осуществимо и возможно». Действительно, в еще большей степени, чем мятежные социалисты, принадлежавшие к традиции Буонарроти и Бабёфа, которые считали вооруженный захват государства авангардным меньшинством необходимым условием для торжества равенства, Кабе воспринимал распространение равенства как неизбежность, как