Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

во Франции и окончательную отмену рабства во Французской империи, революции на всем континенте были встречены репрессиями и реакцией. Бывшие социалисты и коммунисты были загнаны в подполье. Последовавшие за этим катастрофические репрессии заставили социалистов кардинально пересмотреть свою доктрину и тактику. Именно в последующие годы Маркс и Энгельс конкретизировали свое понимание «истинного» научного социализма, бросая критический и зачастую пренебрежительный взгляд на предшествующих им социалистов и соответствующим образом пересматривая свое понимание равенства.

Еще до европейских революций 1848 года Маркс и Энгельс старались дистанцироваться от социалистов-утопистов. Проживая в Париже, где они познакомились, с 1843 по 1845 год, а затем – в Брюсселе до 1848 года, Маркс и Энгельс чрезвычайно внимательно читали французских социалистических и коммунистических авторов. Но когда в 1847 году им предложили написать теоретическую программу для недавно созданного Союза коммунистов, общества немецких эмигрантов-радикалов и революционеров, ранее известного как Союз справедливых (Bund der Gerechten), они воспользовались этой возможностью, чтобы навязать союзу доктринальное единообразие, а также изложить свои собственные новые теоретические положения в противовес тому, что они считали ложными курсами и отступлениями других теоретиков. Результатом стало то, что сегодня нам известно как «Манифест Коммунистической партии». Он был написан в Брюсселе и впервые опубликован в Лондоне в начале февраля 1848 года, еще до первых событий революции того года, и поэтому не имеет к ним прямого отношения.

Целью этого памфлета было просто просветить народ, дать рабочим представление, во-первых, о том, что влечет за собой истинный коммунизм, и, во-вторых, о месте пролетариата в разворачивающейся классовой борьбе. Третий раздел брошюры был посвящен предостережению против эрзац-доктрин, таких как «реакционный социализм», «консервативный или буржуазный социализм», а также против того, что Маркс и Энгельс называли «критическим утопическим социализмом и коммунизмом». К последним они относили труды Оуэна, Сен-Симона, Фурье и Кабе. Хотя они и ставили последним в заслугу заботу об интересах рабочего класса на раннем этапе его становления, они отвергали их общие программы, называя их «фантастическими», а их социальный анализ – ошибочным. «Они все еще мечтают об осуществлении, путем опытов, своих общественных утопий, об учреждении отдельных фаланстеров, об основании внутренних колоний [Home-colonies], об устройстве маленькой Икарии – карманного издания нового Иерусалима – и для сооружения всех этих воздушных замков вынуждены обращаться к филантропии буржуазных сердец и кошельков»40.

После 1848 года этот скептический посыл был посеян в благодатную почву, поскольку спорадические восстания рабочих и демократов по всей Европе были подавлены, а краткосрочные революционные инициативы, предпринятые от их имени, отменены. Наступила новая эра реакции, подорвавшая надежды предыдущей эпохи. В то же время удивительная устойчивость капиталистических экономик ознаменовала собой то, что во многих отношениях было низшей точкой развития европейского социализма в период с 1850 по 1870 год. Именно в эти два десятилетия, благоприятные для жестких воззрений, Маркс и Энгельс объединили свои научные теории и удвоили усилия, чтобы выделить себя на фоне своих «утопических» предшественников. Кульминацией этих усилий стала работа Энгельса «Развитие социализма от утопии к науке» 1880 года, которая стала во многом успешной и позволила Марксу и Энгельсу замести следы, связывающие их учение с ранними социалистами. К тому же у целых поколений исследователей появилась возможность некритически воспроизводить их категориальное различение между «утопическими» мечтаниями и марксистской «наукой»41.

Впрочем, за последние несколько десятилетий это различение было устранено благодаря полному осознанию следующего: марксизм не более научен, чем его непосредственные предшественники, и не менее утопичен, чем они, в своем стремлении ко всеобщим социальным преобразованиям. Это осознание позволило полнее понять связи между формами социализма – ранними и поздними – и неизменным религиозным импульсом, который их объединял. Как бы яростно кто-то ни пытался это опровергнуть, марксизм, как и ранний социализм, имеет религиозный генезис, и его следует понимать как попытку «завершить и заменить» христианство. Насыщенный телеологией, почерпнутой в конечном счете из христианской теологии, наделяющий метафизическим призванием и предназначением угнетенных и эксплуатируемых, являющийся милленаристским и апокалиптическим видением конца истории, а со временем и культом мучеников и святых, сражающихся с грешниками и отступниками, марксизм предлагал одновременно религию и замену религии, не менее утопичную, чем те, которые предлагали первопроходцы социализма, которых он так высмеивал42.

Как насчет места равенства в этом новом вероучении? Если марксизм, как отмечал Ленин, перефразируя Энгельса, был завершением «классической немецкой философии, классической английской политической экономии и французского социализма в связи с французскими революционными учениями вообще», то не стоит удивляться, что он отразил в себе двойственность и внутреннее напряжение своих (французских) социалистических и революционных корней. В «Манифесте Коммунистической партии», в свою очередь, нет ни одного упоминания о равенстве, кроме пренебрежительной ссылки на «грубую уравнительность» (eine rohe Gleichmacherei), порожденную Французской революцией. Действительно, в дискуссиях, которые вдохнули жизнь в предшественника Союза коммунистов – Союз справедливых – в 1845–1846 годах, выражалось беспокойство по поводу тормозящего влияния коммунизма Кабе и его христианского коллеги в Германии, Вильгельма Вейтлинга. Директор лондонского Союза Карл Шаппер настаивал на том, что «равенство должно подразумевать равные возможности, а не равное потребление или равное удовольствие», и подчеркивал, что истинный коммунизм должен отводить более значительную роль индивидуальной свободе и саморазвитию. Вполне вероятно, что эффектной заключительной строкой второй части «Манифеста» – «На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех» – Маркс и Энгельс обязаны настояниям Шаппера. Но его акцент на индивидуальной самореализации перекликается с другими сочинениями Маркса 1840-х годов, где он ясно говорит, что «только в сообществе с другими каждый индивид имеет возможность развивать свои дарования во всех направлениях»43.

Маркс акцентирует внимание на индивидуальной самореализации, но ничего не говорит о равенстве, более того, он исходит из данности неравенства, поскольку способности, потребности и условия жизни индивидов всегда будут разниться. Для полного раскрытия индивидуальных способностей каждого человека потребуется, по выражению одного из исследователей, «качественно различное и количественно неравное» отношение к людям. Это мнение перекликается как с суждениями Сен-Симона и Фурье, так и с более широкой озабоченностью, пришедшей после французской революции: слишком сильный упор на равенстве по отношению к людям в свете различия их способностей и потребностей чреват уравнительным угнетением. С этой точки зрения, которую разделяли такие либералы, как Токвиль, равенство и свобода вступают в опасное разногласие44.

Очевидное предпочтение, которое Маркс отдавал свободе, а не равенству, было не единственной точкой соприкосновения между авторами, которые в остальном были противоположны в своих идеях. Токвиль видел в Соединенных Штатах образ демократического будущего, но все же предупреждал, что присущая их народу «пылкая, неутолимая, непреходящая и