Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

процесс, который происходит сам по себе. В длинных девятой и десятой главах, включенных в конец второго тома, он попытался наметить медленный, но неотвратимый прогресс равенства во времени. Семя было посажено в младенчестве человечества много тысяч лет назад и неуклонно росло и крепло. Кабе проследил его постепенное развитие сквозь античный мир и расцвет христианства, затем сквозь Реформацию и Английскую, Американскую и Французскую революции. С тех пор, по его словам, прогресс промышленности и производства лишь придал ему дополнительный импульс. Он подчеркнул этот тезис, процитировав наблюдения множества исследователей общества, чутко следящих за развитием судьбы равенства. Доказательства были налицо: «провидение все же решило, что равенство должно восторжествовать». Наступала новая эра, которая будет радикально отличаться от всего, что прежде знал мир. Ведь если до сих пор история мира свидетельствовала лишь о бесконечной череде «смуты и беспорядков, пороков и преступлений, войн и революций, казней и резни, катастроф и бедствий», то объяснение всему этому представляется совершенно очевидным: «чем больше мы изучаем историю, тем более глубоко убеждаемся, что неравенство есть причина, порождающая… все зло, которое угнетает отдельных людей и нации». Необходимо искоренить «это зло, уничтожая его причину путем замены неравенства равенством» – тогда мужчины и женщины будут процветать, как никогда прежде33.

Своим всеобъемлющим метафизическим описанием хода человеческого прогресса, резкими контрастами между старым падшим миром и грядущим новым, а также постоянным утверждением, что социализм знаменует собой окончательное исполнение изначального христианского обещания всеобщей любви, мысль Кабе была созвучна другим ведущим течениям раннего социализма. Исполненные эсхатологических и хилиастических мотивов, эти течения предлагали новые религии и их заменители для преодоления духовного кризиса эпохи. Они противоречивым образом описывали равенство людей и типы социальных и экономических отношений, которые возникнут в будущем, однако им все же удалось наполнить эгалитарный идеал почти магическим резонансом. Леру прекрасно сформулировал это, отметив, что равенство – это «одновременно догма и заповедь», «Божественный закон, предшествующий всем законам, и основа, из которой должны быть выведены все законы». Сакрализуя равенство, он и другие мыслители усиливали глубокие эмоциональные и искупительные ассоциации, которые христиане и французские революционеры завещали этому понятию и этому слову. Для Леру и Кабе равенство было не чем иным, как окончательной судьбой человечества и избавлением от его полного мучений и бед прошлого36.

Но как ускорить наступление этого равенства? большинство социалистов-утопистов выступали за создание небольших идеальных сообществ, которые бы служили образцом и прокладывали путь. Кабе, отвергавший все разговоры о вдохновленном христианством вооруженном восстании, не был исключением. В 1848 году он вместе с полутора тысячами верных последователей отплыл из Франции с серьезным намерением создать в Соединенных Штатах общину, подобную Икарии. Этот эксперимент, как и американские начинания Оуэна и Фурье, продолжался недолго. С самого начала его постигли финансовые трудности, распри и болезни, и казалось, что он лишь подтверждает предостережения Прудона. Эксперимент закончился неудачей, а сам Кабе умер от инсульта в Сент-Луисе в 1856 году.

Однако само присутствие таких людей в Новом Свете подчеркивает тот факт, что Соединенные Штаты продолжали фигурировать в европейском воображении как земля обетованная для будущего равенства или, наоборот, как призрачный образ того, к чему равенство может привести. В связи с этим показательно, что Кабе мог ссылаться на Токвиля в подтверждение своего тезиса о том, что судьбу равенства направляет Провидение, перефразируя знаменитого автора «Демократии в Америке»: «Демократия и равенство шествуют вперед по воле суверенного господина. Пытаться их остановить значило бы бороться против самого Бога». Токвиль действительно вернулся из своего путешествия по Америке в 1831–1832 годах с убеждением, что равенство – это неотвратимая, даже провиденциальная сила. Но он озвучивал это убеждение с немалой долей страха. Книга писалась, по его словам, «в тисках религиозного ужаса». Другие европейские наблюдатели выражали свои опасения насмехаясь, но в то же время не скрывая свою встревоженность: они осуждали то, что считали уравнивающим хаосом демократического правления, отсутствием величия, путаницей в рядах, вульгарностью и наглостью американского народа37.

Более сочувствующие голоса тем временем обоснованно указывали на то, что другая великая исследовательница демократии в Америке, Гарриет Мартино, назвала в 1837 году огромным противоречием между принципами и практикой обращения с женщинами и рабами. Однако она предсказывала, что такие противоречия не смогут устоять и что отрицание «равных прав обеих половин человеческой расы» скоро уйдет в прошлое. Немногим более десяти лет спустя Гарриет Тейлор увидела повод для осторожного оптимизма. Шквал женских конвенций в Соединенных Штатах, отмечала она в знаменитом эссе в лондонском издании Westminster Review, подталкивал общество к решению вопроса о «предоставлении женщинам избирательных прав» и о «признании за ними, по закону и на деле, равенства во всех правах – политических, гражданских и социальных», что в конечном счете послужило бы на благо Европы и человечества38.

Именно в тот год, когда Кабе отплыл в Новый Свет (1848), Элизабет Кейди Стэнтон, Лукреция Мотт, Фредерик Дугласс вместе со множеством единомышленников собрались в Сенека-Фоллс, штат Нью-Йорк, чтобы издать свою знаменитую Декларацию сентиментов, начальная строка которой неслучайно перекликается с Декларацией 1776 года: «Мы считаем самоочевидным следующие истины: все мужчины и женщины рождены равными». Чувства, лежащие в основе этих сентиментов, усиливались и сливались воедино с потоками, несущимися туда и обратно через всю Атлантику; и эти же потоки вынесли на берега американской и европейской общественных сфер целый ряд острых «вопросов». Так называемый «женский вопрос» стоял в одном ряду с другими центральными вопросами о привилегиях и правах, включая «трудовой вопрос», «социальный вопрос», «вопрос о рабстве» и «вопрос о демократии», которые непосредственно касались проблем равенства, оформившихся в середине столетия39.

Но пока Кабе и другие пытались ответить на эти вопросы в авангардных общинах на американской земле, а сами американцы, прежде чем выйти на поля сражений Гражданской войны, обсуждали их в своих домах и на общественных собраниях, европейцы пытались решить эти вопросы другим способом – революцией. Буквально через несколько недель после того, как Кабе отплыл из Гавра в Соединенные Штаты, в конце февраля в Париже вспыхнуло восстание, ставшее первым из целой серии восстаний по всей Европе, которые теперь называют Революциями 1848 года. Цель каждой из них состояла в том, чтобы расширить избирательные права, вовлечь широкие слои населения в политическую жизнь общества, а также бросить вызов монархии, выдвинув либеральные, республиканские и демократические требования. В каждой из них ставка делалась на социальные проблемы и тяжелое положение городских рабочих. Во Франции крупнейшие социалисты, такие как Луи Блан и Огюст Бланки, занимали ведущие позиции. Однако, несмотря на ряд значительных побед, включая введение всеобщего избирательного права