Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

своих оппонентов на естественные человеческие иерархии, а также против наивного стремления к «совершенному равенству». Издевательский отзыв Эдмунда Бёрка об «обманчивых мечтах о равенстве и правах человека» французских революционеров оказался симптомом более широкой контрреволюционной критики, преодолевающей национальные и конфессиональные различия. Задолго до Маркса и его предшественников, социалистов с утопическими взглядами, консерваторы предупреждали, что революционные претензии на равенство иллюзорны и лишь подменят старую аристократию «аристократией богатых». Католики присоединились к тем, кто высмеивал «химеру» революционного равенства и его якобы уравнительные претензии, утверждая, как сицилийский экс-иезуит Себастьяно Айяла, что «значение, которое равенство принимает сегодня <.. > противоречит социальному порядку, является абсурдным по своей задумке и аморальным в своем применении». Они пополнили ряды тех, кто вместе с геттингенским историком Кристофом Майнерсом обвинял нерелигиозных «пророков равенства» (Gleichheitspropheten) в том, что те спровоцировали хаос и анархию во Французской революции3.

Майнерс, так уж случилось, был одним из первых сторонников научной расовой теории, предложив в 1785 году в своем труде «Очерк истории человечества» (Grundriß der Geschichte der Menschheit), что «европеоиды» являются отдельной и высшей расой. Это грубое и категоричное утверждение, как и связанные с ним претензии на научность, будут развиваться на протяжении XIX века в таких работах, как бестселлер шотландского этнолога Роберта Нокса «Расы людей» (1850) и книга «Неравенство человеческих рас» (1853) французского дворянина Артюра де Гобино. Они оба утверждали, как указывал Гобино, что «расовые различия неустранимы», что «человеческие расы интеллектуально неравны» и что «белый или арийский тип является высшим»4.

Подобные взгляды едва ли ограничивались правым краем политического спектра. По мере того как европейская политическая гегемония расширялась с примерно одной трети территории земного шара в 1815 году до почти 85% в 1914-м, голоса разного толка стали подхватывать теории, призванные объяснить и узаконить эту гегемонию. Поначалу расовое превосходство было лишь одним из нескольких смежных ее обоснований, которые варьировались от дифференцированного описания человеческого прогресса, где европейцы изображались более продвинутыми на пути всеобщего восхождения от варварства к цивилизации, до апелляции к mission civilisatrice – цивилизаторской миссии Европы. Но во второй половине XIX века можно наблюдать «ожесточение» расового образа мышления, а также присвоение этим мышлением трудов Чарльза Дарвина, которые использовались для того, чтобы оправдать убежденность в существовании эволюционного превосходства и социальной и цивилизационной борьбы. Знаменитый «бульдог Дарвина», Томас Генри Хаксли, открыто заявлял о «естественном неравенстве людей» в текстах, направленных на развенчание «химер – плодов мудрствования» Руссо, а двоюродный брат Дарвина Фрэнсис Гальтон использовал теории своего родственника для того, чтобы заложить основы новой науки евгеники. В то же время «социал-дарвинисты» перешли от теории выживания сильнейших внутри вида к теории выживания сильнейших среди народов. И хотя, опять же, такие теории отнюдь не были эксклюзивным достоянием консерваторов и правых, они оказались особенно привлекательными для тех, кто хотел использовать страх перед расовым смешением, загрязнением и вырождением5.

Подобные теории также хорошо сочетались с испепеляющей критикой демократии и равенства, распространившейся к концу XIX века; в ее контексте выделяются своим влиянием и силой работы Фридриха Ницше. Сам Ницше в целом относился с презрением к грубому национализму, расизму и антисемитизму. В то же время его мысль разразилась беспощадной атакой на то, что он считал болтливой благочестивостью современной эпохи, которая в ее демократическом и социалистическом изводах, по его мнению, была упаднической, грубой и уравнительной. «Ложь о равенстве душ», которую современники вывели из христианства, оказалась уловкой, утверждал Ницше, источником ресентимента и злобы против «аристократизма умонастроения». Политика равенства есть политика стада, от которой веет низостью, унижением и нездоровым сочувствием к страдающим. Решение, по его мнению, заключается в том, чтобы вновь взрастить политику, восхваляющую величие. «Чем более снова позволяют единичному и уникальному поднимать голову, – писал Ницше, – [тем] больше отучиваются от догмы о “равенстве людей”». История, по его мнению, развивается только посредством творческой силы элит6.

Вскоре после Ницше итальянский полимат Вильфредо Парето попытался более точно сформулировать это общее утверждение, заявив, что правление элит неизбежно, даже после смены режима или революции. Элиты просто «циркулируют», отмечал он, и одна из них сменяет другую. Два других знаменитых «итальянских» теоретика элит начала XX века, Гаэтано Моска и уроженец Германии Роберт Михельс, развили эти утверждения. Как и Парето, они читали Ницше и находились под его влиянием. Как и Ницше, они были убеждены, что всеми обществами, за исключением самых примитивных, управляют численные меньшинства, что бы ни утверждали их легитимирующие идеологии. Как выразился Моска в 1896 году, «господство организованного меньшинства… неизбежно». Михельс полностью согласился с ним, сформулировав в 1911 году свой знаменитый «железный закон олигархии», согласно которому все партии и организации, даже самые якобы демократические, склонны переходить под власть немногих7.

Несомненно, консервативные и правые мыслители часто открыто презирали доктрины равенства, которые они отбрасывали с той же легкостью, что и марксисты в фигуре иллюзии. Возражая против утверждений о равных правах и равенстве народов, они защищали власть и доминирование как нечто естественное и жизнеутверждающее и отвергали равенство как нечто упадническое и болезненное. Немецкий антисемит и расовый дарвинист XIX века Юлиус Лангбен резюмировал эту позицию, язвительно заявив: «Равенство – это смерть, иерархия – это жизнь»8.

Все это звучит знакомо и едва ли вызывает удивление. Действительно, вышеперечисленные тезисы поспособствовали формированию фона для доминирующего образа фашизма как идеологии, организованной «против равенства», которой он в основных аспектах, несомненно, являлся. Однако гораздо меньше внимания уделяется тому, как фашисты разрабатывали свои собственные языки равенства и использовали их для мобилизации своих последователей. Противодействуя тому, что они считали соблазнительностью, опасной привлекательностью как либерализма, так и коммунизма, они предложили альтернативное видение бесклассового общества, ориентированного в первую очередь на рабочих, что подчеркивает само название нацистской партии – Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (НСДАП). Точно так же поступили фашисты в Италии. Так, правые силы по всей Европе мобилизовали новые языки равенства, чтобы связать свои народы на основе общей истории, идентичности и крови9.

Правые в своих дискуссиях редко, если вообще когда-либо, говорили о всеобщем равенстве. Напротив, они обосновывали претензии на равенство одних явным неравенством других. Французский интеллектуал правого толка Морис Баррес в конце XIX века в памфлете с осуждением «армий иностранцев, вторгающихся в страну» выразился лаконично: «Идея отечества подразумевает неравенство, но в ущерб иностранцам, а не, как это происходит сегодня, в ущерб французским гражданам». Равенство, одним словом, должно быть для равных, как Франция – для французов. Полчища иммигрантов, «угнетающих» французских граждан, оскверняющих французскую цивилизацию и «завладевающих» богатствами Франции, – негодовал Баррес, – необходимо повернуть вспять10.

Такая популистская, националистическая и ксенофобская риторика звучала в разных