Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

на исторический немецкий Volk, сформированный общей историей, культурой, языком и опытом. Убежденные приверженцы так называемой виталистской фракции среди юристов настаивали на важности биологического элемента, который якобы служил маркёром равенства вида, но даже они поспешили прибавить к нему эмоциональные, исторические и волевые элементы. Концепция Artgleichheit всегда была политической, о чем Шмитт знал лучше, чем кто-либо другой, и поэтому оказалась наиболее полезной для стигматизации «неравных» – будь то евреи, цыгане, славяне и другие – по отношению к соответственно превосходящим их немцам24.

Нацистский юрист Ульрих Шойнер прояснил политические основы Artgleichheit в своей статье 1939 года «Идея равенства в народной конституционной системе». Artgleichheit, по его мнению, – это не научная, а «политическая концепция, первичной функцией которой было обоснование единства и внутренней однородности и солидарности немецкого народа». Его «субстанцию» можно было обнаружить не только в «общности крови», но и во «внутреннем отношении и менталитете», проявляющемся в преданности и поступках товарищей. Принадлежность к немецкому народу, иными словами, определялась «характером», а также «сознательной и волевой приверженностью» служению рейху25.

Таким образом, даже подчеркивая расовую или кровную составляющую немецкого равенства, Шойнер признавал его эмоциональную и политическую подоплеку. «Со времен отмены сословных классификаций и социальных градаций, доставшихся нам от Средневековья, – объяснял он, – равенство сформировало основу нашей политической и социальной жизни и глубоко укоренилось в чувствах современного человека». Однако его «содержание и смысл» варьировались в разные времена и при разных политических режимах. Равенство ускользало от любого «формального и универсального определения». Поэтому крайне важно уточнить, в чем заключается его «субстанция». Шойнер повторил клише о том, что равенство современного ему немецкого народа должно быть противопоставлено принципу равенства либеральной эпохи и Веймарской конституции. «Для нас, – писал он, – сущность равенства составляет не абстрактное равенство всех людей, как и не отрицание всех качественных различий между ними». Напротив, настаивал он, «сегодняшние взгляды на равное и неравное основаны на фундаментальном факте кровного различия между народами, что делает этническое равенство видов решающим фактором». Но, даже несмотря на это, он признавал, что субстанция равенства обусловлена культурно и исторически, она является продуктом политического решения и выбора. Быть равным немцем означало быть готовым ощущать и объявлять себя таковым, проводя необходимые различия между врагами и друзьями26.

Это волевое, аффективное и в конечном счете политическое измерение равенства было еще более очевидным в Италии Муссолини, где, как утверждал сам Шмитт в статье 1936 года, сравнивая нацистский и фашистский режимы, «проблема расы игнорируется». Недавние исследования поставили под сомнение это утверждение, показав, что расовая принадлежность в фашистской Италии вряд ли оставалась без внимания. Вместе с тем показательно, что, когда в середине 1930-х годов ряд текстов самого Шмитта, в том числе «Государство, движение, народ», были переведены на итальянский, фашистские комментаторы в большинстве своем отвергли расовую и биологическую подоплеку Artgleichheit, прописанную в его работах. И хотя к началу 1940-х годов, с увеличением военной зависимости Италии от Гитлера, итальянские фашисты стали более восприимчивы к немецким расовым доктринам и сопутствующему им агрессивному антисемитизму, они так и не прониклись ими с тем же энтузиазмом, что немцы. Во всяком случае, до этого момента доминирующий тон задавал Джентиле, утверждавший, что национальная принадлежность является фактом духовным и моральным, а не расовым или биологическим27.

То же самое можно сказать и о круге равных. В отличие от нацистской Германии, итальянский фашистский режим никогда не разрабатывал официальной юриспруденции вокруг «равенства вида», хотя он столь же настойчиво отвергал то, что считал ложной и лицемерной защитой идеи абстрактного всеобщего равенства, столь распространенной среди либералов и социал-демократов. Действительно, здесь не реже, чем в Германии, слово «равенство» использовалось как уничижительное, как синоним одинаковости, посредственности и социального уравнивания. «Ahhasso Veguaglianza!» («Долой равенство!») – насмехался Филиппо Маринетти, итальянский футурист и автор первого фашистского манифеста (1919), в своем эссе «Футуризм и фашизм» (Futurismo e Fascimo) в 1924 году. «На самом деле, – хвалился он, – я никому не равен. Единственный в своем роде. Образец неповторимости»28.

Строки Маринетти отражали более широкое подозрение в отношении якобы гомогенизирующего, уравнительного и атомизирующего воздействия политики, рожденной Французской революцией, свойственное тем, кто отвергал ее утверждение, согласно которому все люди рождаются свободными и равными в правах. Ведущий фашистский идеолог Джузеппе Боттаи выразился по этому поводу недвусмысленно: «Это формулировка, которую мы не можем принять». Принципы 1789 года способствовали опасной и глубоко ошибочной попытке перейти от равенства всех людей к равенству всех вещей. Язык индивидуальных прав заразил политику либерализма и все современные демократические режимы «фетишизмом» конституционных хартий и предпосылкой того, что изолированный индивид должен быть защищен от государства. «Все государственные системы либерального типа, – продолжал Боттаи, – отличаются этим изначальным изъяном», и поэтому они «рассматривают юридический порядок не как пространство, в котором реализуется жизнь социального человека… а как систему ограничений, защищающих гражданина от государства». Из этой ошибочной концепции «либеральное государство… выродилось в абстрактную атомистическую демократию»29.

Все же Французская революция не была лишена оправдывающих ее существование черт. Джентиле развил эту мысль в своем эссе 1924 года «Что такое фашизм» (Che cosa è il fascismo), процитировав слова итальянского националиста XIX века Сильвио Спавенты:

Современное государство возникает из так называемого правового государства, то есть из такого государства, в котором все граждане чувствуют и признают себя равными перед законом. Это равенство, можно сказать, является плодом истории Европы вплоть до Французской революции. Страшная потребность возникает из чувства равенства в сознании множества, для которого равенства перед законом недостаточно. Такие люди стремятся возвыситься, приобщиться к тем благам жизни, которые в прошлые века были уделом лишь немногих.

Несомненно, это «чувство равенства» и порожденная им «страшная потребность» с 1789 года оказались источником множества политических ошибок, кульминацией которых стало извращение идей коммунизма. Но так случилось во многом потому, что это чувство было неверно направлено и неверно применено. Само же чувство было подлинным, и от него не следует отказываться. Как утверждали Муссолини и Джентиле в «Доктрине фашизма», «присущее фашизму отрицание социализма, демократии и либерализма не следует понимать так, будто фашизм желает вернуть мир к положению дел, имевшему место до 1789 года». Феодальные привилегии, такие как господство Церкви и разделение общества на касты и сословия, были отменены не без оснований. Боттаи, при всей его критике вредоносного духа 1789 года, также открыто признавал значение Французской революции как «поистине одного из величайших событий в истории человечества», источника «современного духа» человеческой агентности, автономии и революционных перемен. Итальянские фашисты – революционеры, а не реакционеры, настаивал он. Они не стремятся повернуть время вспять30.

Вполне вероятно, фашисты даже воображали себя