Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

система, описанная Ваттелем, обусловлена тем, что он называл «известной схемой политического баланса, или равновесия сил, под которым понимается такое положение вещей, при котором ни один правитель не может господствовать абсолютно и предписывать законы другим». Этот баланс сил, в свою очередь, зависит от «великих держав», которые могут его поддерживать и насаждать, по мере необходимости калибруя весы. При этом державы склонны нарушать те самые принципы суверенной независимости и невмешательства, которые они якобы отстаивают. Иными словами, принцип суверенного равенства с самого начала существовал в противоречии с неравными прерогативами и привилегиями, присвоенными сильными мира сего11.

В еще большей мере это относилось к периоду после Наполеоновских войн, когда Венский конгресс поручил государствам-победителям – России, Пруссии, Австрии и Великобритании (и в конечном счете побежденной Франции) – поддерживать безопасность на европейском континенте, осуществляя военное вмешательство, когда они сочтут это нужным. Но еще сильнее это проявилось в тот момент, когда европейские державы решили примерить свои проекты к остальному миру в великой схватке за империю, характерной для долгого XIX века. Возникший мировой «порядок» был навязан могущественными гегемонами, которые проявляли гораздо меньше уважения к суверенному равенству народов за рубежом, чем в своих европейских границах. Действительно, отказывая так называемым племенам и территориям в полноценном статусе народов, европейцы лишили большую часть земного шара государственности, а значит, и суверенитета12.

Во многом по этой причине принцип суверенного равенства мог принимать радикальные очертания, когда на него ссылались либо подвластные народы, борющиеся в империи за свое «равное место» в мире, либо менее могущественные страны, тревожащиеся о сохранении своей независимости. Например, на Второй Гаагской конференции 1907 года, где была предпринята важная попытка заложить основы постоянного международного суда, бразильский делегат Руй Барбоза выступил в качестве защитника малых государств в целом и латиноамериканских делегаций в частности, красноречиво отстаивая принцип суверенного равенства. Опираясь, как и Ваттель до него, на аналогию между демократическими правами индивидов и правами государств как моральных личностей, Барбоза заметил: «Между государством и государством, как и между индивидом и индивидом, несомненно, существуют различия в культуре, честности, богатстве, физической силе». Но так же, как «гражданские права идентичны для всех людей», а «политические права одинаковы для всех граждан», не должны ли они быть одинаковыми для всех стран? «В таком случае, – заключил Барбоза, – суверенитет – это первичное и базовое право учрежденных и независимых государств. Следовательно, суверенитет означает равенство». В отличие от ряда делегатов от Великих держав – которые утверждали, что их роль в работе конференции, их право голоса в обсуждениях и их положение в любых созданных ими международных органах должны быть соразмерны их превосходящим военным и экономическим возможностям, – Барбоза настаивал на необходимости строгого равенства государств13.

По сути, Барбоза и его союзники выступали за то, что Аристотель когда-то назвал «равенством по количеству» – равенством поделенных вещей, основанным исключительно на количестве участников, в данном случае самих суверенных государств. Британия, однако, отстаивала то, что Аристотель определил как «равенство по достоинству», или «равенство в смысле соотношения», при котором те, кто признает «себя относительно неравным, притязают на такое же неравенство в свою пользу во всех отношениях». На практике это означало, что государства должны взвешиваться исходя из их относительной экономической и военной мощи. С этой точки зрения баланс сил должен измеряться соответствующим образом, как баланс между чашами весов. Равенство возникает при достижении равновесия, когда чаши оказываются на одной линии. Таким образом, по словам Ваттеля, множество относительно мелких и слабых наций должны рассматриваться «как множество гирь, брошенных на более легкую чашу» для того, чтобы противостоять массе сильных. Так можно было добиться равенства и поддерживать международную систему в состоянии «политического равновесия»14.

Давнее напряжение между бескомпромиссной трактовкой суверенного равенства наций и привилегиями и прерогативами, присвоенными Великими державами, проявилось еще более разительным образом в конце Первой мировой войны, когда те, кто надеялся на равное место в мире, нашли, пусть и ненадолго, явного союзника в лице президента США Вудро Вильсона. В последние месяцы войны Вильсон неоднократно заявлял о своей поддержке «равенства» и «самоопределения» народов. Он казался лидером только что возникшей Великой державы, готовым использовать свою власть не в узких национальных интересах, а на благо всего человечества. Парижская мирная конференция 1919 года, соответственно, ознаменовалась необычайным всплеском направленных на президента США ожиданий и поддержки от колониальных и не имеющих своей территории народов, которые связывали с ним свои надежды и мечты о прекращении имперского господства. Момент – этот «вильсоновский момент» – казался благоприятным. Колоссальные кровавые бойни и потрясения войны привели к разрушению как минимум четырех обширных империй – Германской империи Гогенцоллернов, Австро-Венгерской империи Габсбургов, Турецкой империи Османов и Российской империи Романовых – с перспективой создания новых суверенных государств из их обломков. Многие люди по всей Азии и Африке, осознавая масштаб принесенных ими жертв в интересах союзников, позволили себе мечтать о собственной независимости.

Однако быстро стало очевидно, что возможность самоопределения распространяется не на всех. Хотя Вильсон никогда прямо не отказывал в перспективах цветным народам, свойственный ему расизм и патернализм, а также упрямство победивших имперских держав, которые не были настроены жертвовать своими империями на алтаре суверенного равенства, на практике привели к тому, что право на самоопределение распространялось в основном на белые народы Восточной Европы15.

Двойные стандарты Запада обнажились еще больше, когда союзники, возглавляемые Великобританией и ее «белыми» доминионами, а также Соединенными Штатами, отвергли инициативу Японии о включении положения о расовом равенстве в преамбулу Соглашения Лиги Наций. Так называемое предложение о расовом равенстве было задумано с учетом тяжелого положения японских рабочих-иммигрантов в Австралии и Новой Зеландии, а также на Западном побережье Соединенных Штатов, где они уже в течение долгого времени являлись объектом дискриминационных законов и практик. Но это предложение, призванное запретить дискриминацию «как в законе, так и на деле в отношении любого лица или лиц по признаку его или их расы или национальности», сразу же встретило поддержку со стороны небелых народов всего мира, вызвав то, что Дюбуа назвал глобальным всплеском «цветной гордости»16.

Будучи авторами этого предложения, японцы находились в любопытном положении. В 1894–1895 годах они выступили против Запада на дипломатическом уровне, перезаключив так называемые неравноправные договоры, навязанные им американцами и европейцами в начале века, и вернув себе полный суверенитет и независимость. Вскоре после этого они потрясли мир, победив Россию в Русско-японской войне 1905 года. Эта победа открыла для Японии путь к расширению сферы влияния и потенциальному присоединению к числу Великих держав на равных условиях. Кроме того, многим бросилась в глаза