Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

М. Н. Рой участвовал в создании Коммунистической партии Индии в 1925 году, после того как помог основать Мексиканскую коммунистическую партию в 1919 году; в остальной части Латинской Америки вслед за Мексиканской революцией 1920 года; в Южной Африке в 1921 году; в Корее в 1925 году; и во Вьетнаме в 1930 году. Со временем те же идеи, подобно спорам, разлетелись по всему миру.

По мере своего распространения и укоренения марксистские идеи давали новые отростки и приносили плоды в различных национальных условиях, часто сочетаясь с другими формами социализма, что приводило к появлению новых разговоров о равенстве. Однако по причинам, изложенным в главе 8, нам следует подумать, прежде чем делать вывод, будто «равенство» появилось вместе с марксизмом естественным образом. Даже Мао на удивление мало говорил о равенстве, отказываясь заниматься связанным с этой темой «пустословием», которое осуждал Ленин. Однако, как и многие марксисты, Мао определял равенство между мужчинами и женщинами как важную теоретическую цель. Экономическая политика маоизма, как и его усилия в интересах простых крестьян и рабочих, несомненно, имели эгалитарные последствия, хотя их и не стоит преувеличивать. Даже кровавый и хаотичный эксперимент в области социальной инженерии, которым стала Великая культурная революция, был скорее не конструктивным, а деструктивным – неравномерным и частичным. Эта революция была нацелена прежде всего на очищение от остатков капитализма, а имевшие место в ее рамках эпизоды грубого «выравнивания» шли вразрез с четкими и последовательными указаниями Маркса на этот счет. Дело в том, что даже там, где они приводили к эгалитарным последствиям, вдохновленные Марксом движения всегда были в целом менее заинтересованы в равенстве, чем принято считать36.

При этом коммунизм как идея и СССР как источник вдохновения придали мощный импульс борьбе, связанной с антиколониализмом, ведь с точки зрения коммунизма, по словам Ленина, империализм следует рассматривать как «высшую стадию капитализма». Поскольку марксисты добивались падения и того, и другого, в то же время отстаивая единство трудящихся всего мира, они стремились поддерживать равенство и независимость колониальных народов по отношению к их имперским повелителям и угнетателям – по крайней мере там, где они не захватили власть сами37.

Ультранационалистические движения правых делали примерно то же самое. Но, не обремененные риторикой социалистического и коммунистического интернационализма, они были свободнее в утверждениях не только о национальном равенстве, но и о перевернутом национальном превосходстве. Жители Китая – будь то монголы, маньчжуры или ханьцы – веками говорили о «священном мандате» на божественное превосходство в международном порядке, проводя различие между собой (хуа, hua) и менее цивилизованными иностранцами или варварами (и, yi), то есть практически всеми остальными. Абстрактному понятию «суверенного равенства», по сути, не было места в концептуальном пространстве имперской китайской интернациональной мысли. Как выяснили британские дипломаты в XIX веке, в мандаринском языке не существовало слова для обозначения «равенства», пока в 1864 году в своем китайском переводе авторитетной работы Генри Уитона «Элементы международного права» У. А. П. Мартин не выбрал иероглиф pingxing (平行) (параллель/параллельность) в качестве его приблизительного эквивалента. Впоследствии фикция суверенного равенства стала вдвойне фиктивной, когда Великобритания и другие западные страны принудительно разрушили сложную иерархию цинского дипломатического протокола, отменив коутоу и другие знаки почтения, и вместе с тем резко ограничили независимость Китая. В дальнейшем китайским националистам не составило труда переработать различие между хуа и и, бросая его обратно в лицо своим достопочтенным «равным» на Западе и утверждая собственное превосходство38.

Индуистские националисты в 1920-х и 1930-х годах исходили из аналогичных различий. Исповедуя идеологию, известную как хиндутва («индусскость») и разработанную Винаяком Дамодаром Саваркаром в 1923 году, они пытались воплотить ее в жизнь при помощи таких военизированных группировок, как «Раштрия сваямсевак сангх» (РСС; «Союз добровольных служителей нации»), бывший член которой в 1948 году убьет Ганди. Подобно европейским фашистам и популистам, которыми они открыто восхищались, эти группы апеллировали к общей идентичности путем противопоставления себя якобы низшим людям – внутри страны и за ее пределами.

Японцы делали это в гораздо более широких масштабах и сознательно прибегали к расовой теории, чтобы обосновать свои претензии на превосходство в рамках растущей империи. По мнению некоторых, со времени реставрации Мэйдзи в 1868 году, когда стали вестись такие разговоры о равенстве, которые были обусловлены очевидным влиянием с Запада, призывы к созданию единого японского национального сообщества (кокутай) под властью императора взамен высоко стратифицированного и аристократического социального порядка сёгуната Токугава стали «политической предпосылкой для идеи равенства», основанной «на дискриминации иностранцев». Грань, отделяющая национализм от расизма, часто бывает тонкой, а в японском случае, как и во многих других, она и вовсе размывалась. Принадлежность к национальному сообществу сулила некое равенство тем, кто в него входил, но была основана на социальном исключении и неравенстве тех, кто находился за его пределами37.

Латиноамериканские фашисты и арабские националисты пускали в дело те же призывы, что и поклонники Муссолини и Гитлера в других странах. Среди них был и уроженец Ямайки, темнокожий националист Маркус Гарви. С горечью осознав, что «нигде в мире, за редким исключением, черных людей не считают ровней белым», Гарви агрессивно выступал за расовую чистоту, сепаратизм и репатриацию африканцев. Он призывал своих последователей «сомкнуть ряды против всех других рас» и добиваться равенства крови под руководством харизматических лидеров в черном фашистском государстве40.

Наследие и влияние Гарви являются, несомненно, противоречивыми, а его идеи были восприняты неоднозначно. Его высказывания, как и прочие им подобные, напоминают о том, что разновидности фашизма и воинствующего популистского национализма были, как и коммунизм, глобальным явлением. Когда эти идеологии вместе циркулировали среди колонизированных и подчиненных [subaltern] народов, они лишь усиливали многоязычный хор голосов, призывающих покончить с имперским господством Запада или, по крайней мере, признать их равными. Даже заклятые идеологические враги могли в этом согласиться.

Поэтому вполне закономерно, что под эгидой Чана и Мао, этих двух соперничающих лидеров, боровшихся за контроль над Китаем в 1945 году, представители страны выступили в защиту пункта о расовом равенстве, впервые предложенного японцами в Версале в 1919 году. Закономерно, а также иронично, учитывая, что японские войска в период между 1937 и 1945 годами вторглись в Китай и большую часть стран Тихого океана и опустошили их. Теперь, оказавшись на грани бесславного поражения, Япония была не в том положении, чтобы ходатайствовать. Именно многочисленная китайская делегация во главе с влиятельным государственным деятелем Гу Вэйцзюнем, который в то время был китайским послом в Великобритании, добивалась принятия декларации о «полном расовом равенстве» и «равенстве всех государств и всех наций» на конференции в Думбартон-Оуксе в Вашингтоне в конце 1944 года41.

Другие великие державы в конечном счете воспротивились их