Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

час» на Западе, «золотой век государства всеобщего благосостояния», когда добился успеха своего рода капитализм всеобщего благосостояния, по большей части избегавший национализации промышленности, но возлагавший надежды на способность правительства направлять экономику в нужное русло. Во все большем количестве стран доля национального дохода, выделяемая на социальную защиту, росла: деньги щедро тратились на пенсии, здравоохранение, образование, культуру, жилье, помощь семьям, страхование по безработице и инвалидности. Поскольку эти инициативы осуществлялись в контексте послевоенного экономического бума, который немцы называют Wirtschaftswunder (экономическое чудо), а французы – les trentes glorieuses (славное тридцатилетие, последовавшее за миром 1945 года), деньги на их финансирование имелись, а значит, рост и сжатие происходили одновременно. Долгая темная ночь войны уступила место просветам более оптимистичного взгляда на будущее и восстановлению надежды, о которой периодически говорили с конца XVIII века, – надежды, что на горизонте человечества лежит всеобщее равенство47.

Уже в 1949 году британский социолог Т. X. Маршалл одним из первых описал эту возрожденную надежду в контексте строительства британского государства всеобщего благосостояния с помощью формулировки, которая стала классической. Выступая с лекциями об Альфреде Маршалле в Кембридже, он назвал «современное стремление к социальному равенству» «новейшей фазой эволюции гражданственности, которая непрерывно продолжается уже около 250 лет». Вместе с тем он убедительно сформулировал «каскадную теорию», согласно которой права неуклонно, хотя и постепенно, перетекают из гражданской сферы в политическую, а затем в социальную, что будет продолжаться и в дальнейшем. Христианский социалист Р. Г. Тоуни был с этим согласен. В 1951 году в эпилоге к своей книге «Равенство», впервые опубликованной в 1931 году, Тоуни выразил осторожный оптимизм касательно того, в чем ранее сомневался, заметив, «что в настоящее время в процессе становления находится несколько более уравнительный социальный порядок». Казалось, что давнее стремление британских левых к экономическому эгалитаризму наконец-то пробило себе дорогу48.

Во Франции другой знаменитый социолог, публичный интеллектуал Раймон Арон, сделал аналогичные выводы о будущем равенства, хотя и с несколько иной точки зрения. Обобщая основные тезисы серии лекций, прочитанных им в Сорбонне в 1955–1956 годах, Арон отметил: «Я показал, что несколько базовых тенденций являются характерными для всех индустриальных обществ: например, тенденция к превращению в средний класс и сокращению неравенства доходов». Разрабатывая эту концепцию, Арон, как и другие так называемые «теоретики конвергенции» того времени, принимал во внимание и Советский Союз, и Запад, которые, по его мнению, были лишь «двумя версиями одного и того же социального типа – прогрессивного индустриального общества». Однако пророком будущего для Арона был не Маркс, а Токвиль, чья мысль переживала в этот период возрождение. Арон с одобрением цитировал предисловие к книге «Демократия в Америке», в котором французский аристократ утверждал, что движение к большему равенству условий неизбежно. «Статус каждого стремится к большему сходству», – писал Арон, отмечая, что «демократическое движение в сочетании с индустриальным обществом приведет к росту средних классов» и тенденции «к уменьшению крайнего неравенства», хотя и не к полному уравниванию достатков. Казалось, будущее неуклонно становится все более справедливым49.

Эта оптимистичная перспектива была подкреплена рядом ведущих экономических теорий. Наследие британского экономиста Мейнарда Кейнса, например, позволило с уверенностью предположить, что правительства приобрели власть и опыт для управления экономической жизнью в социальных и политических целях, сдерживая колебания цикла бизнеса и смягчая неравенство посредством налогообложения и расходов на социальные нужды50.

Этот технократический взгляд был вписан в политику социального обеспечения по обе стороны Атлантики. Однако не обязательно быть кейнсианцем, чтобы разделять веру в то, что мир можно сделать более равным. Эмигрировавший из России еврейский экономист и впоследствии нобелевский лауреат Саймон Кузнец опубликовал в этот период свое новаторское исследование «Экономический рост и экономическое равенство» (1955). Основанная на инновационном анализе налоговых деклараций США, эта работа показала, что в период с 1913 по 1948 год неравенство доходов в Соединенных Штатах резко сократилось по сравнению с предыдущими максимумами. Экстраполируя эти данные, Кузнец выдвинул теорию, согласно которой в экономиках стран, находящихся на ранних этапах индустриализации неравенство усиливалось вследствие первоначального роста, который неизменно был неравномерным. Но по мере прохождения экономиками последующих этапов это неравенство сокращалось, поскольку образование, производительность и технические знания все шире распространялись среди населения и позволяли все большему числу людей пользоваться благами этого роста. Неравенство, заключил Кузнец, следует кривой, похожей на перевернутую букву U («кривая Кузнеца»), сначала повышаясь, а затем понижаясь с течением времени31.

Кривая Кузнеца

Теория Кузнеца с ее обнадеживающим предположением о том, что экономическое развитие порождает собственные механизмы уравнивания, оказалась убедительной и влиятельной не в последнюю очередь потому, что, во-первых, помогла объяснить очевидный эмпирический вывод о том, что экономики на ранних стадиях экономического роста, как правило, характеризуются меньшим равенством, чем экономики более развитые, и, во-вторых, внушала уверенность в том, что первые в конечном итоге «догонят» вторых. Неоклассическая теория торговли укрепляла связанную с этим веру в долгосрочные преимущества свободной торговли. Согласно этой теории, выстроенной на идеях выдающегося британского экономиста начала XIX века Давида Рикардо, коммерческие отношения между богатыми и бедными странами являются взаимовыгодными в силу закона сравнительных преимуществ и в конечном счете приведут к выравниванию экономик, в результате чего, опять же, бедные догонят богатых.

Такие обещания и сопутствующие им рекомендации проявить терпение, обращенные к странам, находящимся на ранних стадиях экономического роста, занимали центральное место во всепроникающих теориях модернизации и развития, столь влиятельных в середине столетия. Таким образом, передовые страны мира выставляли собственное богатство и социальное благополучие в качестве призов, которые все те «догоняющие» со временем смогут получить, если выстроят себя по их образу и подобию. Американский теоретик модернизации Эдвард Шилз красноречиво высказался на эту тему в 1959 году, определяя «современность», к которой должны стремиться новые суверенные и равные государства Азии, Африки и Ближнего Востока: «В новых государствах “современный” означает демократический и равноправный, научный, экономически развитый и суверенный. “Современные” государства – это “государства всеобщего благосостояния”, провозглашающие своей главной задачей благополучие всего народа, и особенно низших слоев». Современность, продолжил он, означает «свержение богатых и традиционно привилегированных слоев населения с позиций преобладающего влияния». Она предполагала земельную реформу, прогрессивное налогообложение, всеобщее избирательное право и общедоступное образование – словом, все то, чего западные страны достигли совсем недавно. В тезисах Шилза отразились идеалы целого ряда выдающихся интеллектуалов середины века по обе стороны Атлантики. Все они осмысляли теорию модернизации как «внешнеполитический аналог» государства всеобщего благосостояния, стремясь, как предполагал коллега Шилза, влиятельный автор У. У. Ростоу, сделать «социал-демократическое государство всеобщего благосостояния окончательным итогом мировой истории»52.

Эти стремления были исполнены благих намерений, но они никогда не были