Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

бескорыстными. В какой-то степени они перекликались с позднеимперскими обещаниями колонизаторов, которые клялись распространить преимущества благосостояния и цивилизации на подвластные им территории. Безусловно, теория модернизации во многом соответствовала экономическим интересам Запада, так как способствовала торговле, финансированию и инвестициям на выгодных для него условиях. Но, что еще важнее, она отвечала геополитическим интересам времен холодной войны. Экономический рост и сокращение бедности рассматривались на Западе как ключевые факторы в стратегическом соперничестве с Советским Союзом, а значит, как необходимое условие для поддержания глобального баланса сил. Для этого Соединенные Штаты и их союзники были готовы оказывать гуманитарную помощь, наряду с военной, в качестве профилактики против коммунизма. Но слишком часто это подразумевало ведение дел с режимами с сомнительной репутацией, в частности такими, в которых права человека находились под угрозой. Что касается высоких целей социал-демократического благосостояния, которые такие авторы, как Шилз, связывали с концом истории, то развивающимся странам еще придется подождать, пока рынки и экономический рост сделают свою работу и даруют им современность, в которой эти цели будут достигнуты.

Действительно, в рамках так называемой «ростомании»[32] Соединенные Штаты и их союзники стремились продемонстрировать превосходящую эффективность западной капиталистической модели по сравнению с коммунистическими альтернативами. Но это означало, что в ближайшей перспективе проблемы неравенства и распределения фактически отошли на второй план. Министр экономики Германии (а впоследствии федеральный канцлер) Людвиг Эрхард в 1958 году удачно описал эту ситуацию, отметив, что «намного разумнее было бы сконцентрировать все имеющиеся силы на увеличении национального богатства, чем вести пустые споры о распределении этого богатства». Джон Кеннет Гэлбрейт, влиятельный гарвардский экономист, прокомментировал это явление в своей книге 1958 года «Общество изобилия», отметив, что на фоне зажиточных послевоенных лет «стало вполне очевидным – и для либералов, и для консерваторов, – что увеличение совокупного объема производства является не только альтернативой перераспределению, но и способом снизить уровень неравенства». Как внутри страны, так и за рубежом, прилив поднимает все лодки53.

Пока не стоит слишком беспокоиться о равенстве – оно наступит само собой. Гэлбрейт с особой точностью констатировал, что «неравенство как предмет социально-экономической озабоченности заметно отступило на второй план». Историки экономической мысли подчеркивают то же самое, отмечая, что в течение большей части XX века ведущие экономисты в основном игнорировали неравенство и распределение. Более того, на международном уровне работа по сбору данных и созданию новых инструментов измерения для понимания глобального неравенства доходов и богатства ведется недавно: всерьез за нее взялись только в конце 1990-х – начале 2000-х годов, то есть спустя довольно долгое время после первых попыток, предпринятых в ООН в 1970-х годах54.

Таким образом, в отсутствие достоверных данных, свидетельствующих об обратном, эти разные экономические теории – теория развития и модернизации, неоклассическая теория торговли и кривая Кузнеца – укрепляли общую веру в то, что время играет на стороне равенства. Внутри своих границ богатые страны мира хранили эту веру под покровом собственного изобилия и смотрели в будущее с уверенностью. За рубежом эта вера позволяла западным дипломатам и государственным деятелям проповедовать о добродетели свободной торговли, в то же время вооружая элиты стран, только начинающих процесс экономических преобразований, аргументами, оправдывающими рост неравенства в краткосрочной перспективе под предлогом того, что со временем рост приведет к более эгалитарному распределению. При этом в 1960-е годы многие искренне верили, что будущее не за горами. «Доминирующая западная темпоральность международного неравенства, – отмечают два эксперта по этому периоду, – указывала на скорое выравнивание». Будущее наступит и для развивающихся стран – им стоит только подождать55.

На фоне помощи на цели развития со стороны США и их союзников, а также притока частного капитала этот аргумент на какое-то время сработал. Позднее социолог Альберт Хиршман разработал теорию того, что он назвал «эффектом туннеля», чтобы объяснить эту краткосрочную терпеливость. Когда движение в туннеле затруднено на обеих полосах, водители на одной из полос сначала успокаиваются, когда другая начинает двигаться, будучи уверенными, что их собственное положение также вскоре улучшится. Но если они продолжат стоять на месте или будут двигаться медленно, в то время как другие продвигаются вперед, они разочаруются. По мнению Хиршмана, эта метафора хорошо описывает экономику благосостояния в развивающихся странах, где начальный рост приводил к увеличению неравенства, с которым сначала мирились – но лишь на время56.

Те, кто застрял в пробке, наблюдали прямо по телевизору, как не только их более удачливые сограждане, но и более богатые страны мира устремляются вперед, что усугубляло их разочарование и недовольство. Темпоральность ближайшего будущего, как они в итоге поняли, в действительности была постоянной «темпоральностью еще не наступившего». По мере того, как бедные всего мира и новые суверенные государства, которые они населяли, уставали ждать более благополучного и равного завтра, которое, казалось, никогда не наступит, их защитники привлекали внимание к увеличивающемуся «промежутку», который разделял север и юг, разрушая надежды на создание более равного мира57.

Когда послевоенный оптимизм сменился более пессимистичными настроениями, ставшими очевидными в середине 1960-х годов, это примечательное слово все чаще стало использоваться для описания разрыва между богатыми и бедными странами. Уже в 1950-х годах в докладах ООН эпизодически отмечался «промежуток» в уровнях доходов, богатства, производства и потребления в развивающихся странах. Также в них говорилось, что он «шире, чем до Второй мировой войны» и продолжает увеличиваться. Хотя эти ранние доклады, как правило, были написаны в оптимистичном ключе, инакомыслящие экономисты, служившие в Организации Объединенных Наций, разрабатывали более критические подходы к анализу сложившейся ситуации58.

Двумя наиболее влиятельными из них были швед Гуннар Мюрдаль и аргентинец Рауль Пребиш, занимавшие должности исполнительных секретарей Европейской и Латиноамериканской экономических комиссий ООН соответственно. С конца 1940-х годов Пребиш начал ставить под сомнение общепринятые предположения теории развития, утверждая в книге «Экономическое развитие Латинской Америки и его основные проблемы» (1950), что рикардианские представления о взаимной выгоде в торговле не имеют отношения к реальности. В однобокой мировой системе, при которой ядро богатых стран контролировало технологии и передовое производство, а периферийные страны располагали только сельскохозяйственными товарами и сырьем, конвергенция была миражом. В такой системе бедные страны мира никогда не смогли бы «догнать» страны богатые59.

Схожим образом Мюрдаль указывал на структурные особенности глобальной экономики, которые препятствовали конвергенции. Он утверждал, что текущее экономическое развитие «наградит своими благами тех, кто уже хорошо обеспечен, и лишь воспрепятствует усилиям тех, кому довелось жить в отстающих регионах». Частью решения, начал рассуждать он еще в 1956 году, должно стать распространение благосостояния по всему земному шару. «Концепция государства всеобщего благосостояния, которую мы сейчас