Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

попыткам, пообещав лишь «содействовать уважению к правам человека и основным свободам», придерживаясь ранее одобренного «принципа суверенного равенства всех миролюбивых государств». Тем не менее делегаты держали в уме судьбу японского предложения 1919 года. Помнили они и про то, что представитель NAACP Уолтер Уайт назвал «поднявшимся ветром» протеста против господства белых. Когда делегаты вновь собрались для разработки Устава ООН в Сан-Франциско, им было все труднее противостоять логике представителя Ирака, который отмечал, что расовая дискриминация – это нацистская доктрина, которой не должно быть места в дальнейших международных делах. Представитель Филиппин Карлос Ромуло, среди прочих, напомнил собравшимся, что, присоединившись к борьбе со странами «оси», колонизированные народы мира теперь «движутся вперед», и поэтому, как настаивал Китай, принцип равенства рас должен быть присоединен к праву на самоопределение. Этот призыв решительно поддержали Индия, Филиппины, Гаити, многочисленные страны Латинской Америки и Африки, а также ассоциации, представляющие интересы цветного населения (такие как NAACP), и женщины из крупных транснациональных организаций42.

В результате, осознавая тот факт, что мир 1945 года – это не мир 1918-го, великие державы при поддержке Советского Союза частично уступили этому давлению, скорректировав формулировки, выработанные в Думбартон-Оуксе, чтобы закрепить права человека и основные свободы «для всех без различия расы, пола, языка или религии», подтвердив в преамбуле, что Организация Объединенных Наций поддерживает «равноправие мужчин и женщин и равенство прав больших и малых наций». Эта формулировка была воспроизведена во Всеобщей декларации прав человека, в преамбуле и многочисленных статьях которой признается «достоинство, присущее всем членам человеческой семьи, и равные и неотъемлемые права их», а также прописываются различные социальные права – на питание, медицинское обслуживание, жилье, страхование от безработицы и другое социальное обеспечение. Подобные формулировки отражали многовековое наследие разговоров о правах эпохи Просвещения, широко распространенное отвращение к нацистской расовой доктрине и зверствам войны, а также растущий консенсус относительно необходимости дополнить гражданские права социальной защитой. Но ключевую роль сыграло давление со стороны женских организаций, антиколониальных активистов и представителей Глобального Юга, отстаивающих перед лицом непримиримости Запада формулировки, в которых признавалось бы равное достоинство и ценность всех людей, независимо от расы или пола43.

Безусловно, это были победы, и они были бы немыслимы без глобального распространения разговоров о равенстве в предшествующие десятилетия. Однако, хотя Устав ООН воспроизвел язык суверенного равенства, который с самого начала фигурировал в декларациях союзников, в нем почти ничего не говорилось о самоопределении народов, которое упоминалось лишь дважды (в статьях 1 и 55) и в обоих случаях было подчинено первоочередной цели – обеспечению мирных и «дружественных отношений между нациями». Западные колонии и мандаты были переименованы в «несамоуправляющиеся территории» и «опекунов» соответственно. Но они не были упразднены, и победившие великие державы сохранили свои прерогативы в Организации Объединенных Наций и в других учреждениях, претендуя на особое право издавать имеющие обязательную силу резолюции и пользоваться правом вето в Совете Безопасности. Как отмечает один из ведущих исследователей, «с точки зрения антиколониальных критиков и националистов, 1945 год до жути напоминал 1919-й». Афроамериканский историк и панафриканский активист Рэйфорд Логан был более резок, назвав хартию «трагической шуткой». Она оставила без внимания по меньшей мере «750 миллионов цветных и темнокожих людей, населяющих колонии, принадлежащие белым нациям», – с горечью отметил Дюбуа. Хотя в последующие годы, между 1945-м и 1960-м, более трех десятков новых государств в Азии и Африке добьются автономии или независимости от своих колониальных господ и еще десятки присоединятся к ним в дальнейшие десятилетия, самоопределение и суверенное равенство не придут к ним как «неизбежное развитие» Вестфальских принципов или принципов ООН, а скорее будут отвоеваны самими антиимперскими акторами, несмотря на значительную долю скептицизма и сопротивления, – причем отвоеваны зачастую с помощью кровопролитной силы оружия44.

Потоки социального и экономического равенства растекались из ООН или богатых стран мира не так уж свободно. Напротив, процветающие нации Глобального Севера придерживались своих собственных повесток в отношении эгалитаризма, по большому счету оставляя бывших подданных на произвол судьбы. Из-за собственной близорукости они убедили себя, что мир становится более равным, в то время как на самом деле все обстояло противоположным образом.

Может показаться удивительным, что кровавая бойня и ужас двух мировых войн способны породить оптимизм относительно будущего равенства. Но на самом деле именно так и произошло, отчасти потому, что сами войны произвели мощный эгалитарный эффект. Хотя нет никакой необходимой связи между войной и более равным распределением, экономисты и социологи ясно дают понять, что массовые военные действия XX века были одной из величайших уравнительных сил в истории. Они свели на нет состояния и капиталы инфляцией и разрушениями, уничтожив богатства так же, как сровняли с землей города. Они послужили оправданием для силового вмешательства государства в экономику, как и для конфискационного налогообложения по беспрецедентным ставкам. Более того, прямое воздействие тотальной войны было многократно преумножено рядом сопутствующих факторов: крахом государств и социальным коллапсом, которые изменили статус-кво и ожидания от будущего; трансформационными революциями, такими как российская в 1917 году, с их масштабной экспроприацией земли и капитала; массовым голодом и пандемиями, которые добавили к жертвам военного времени дальнейшее истощение рабочего населения и рост цен на труд. В совокупности эти силы, которые историк Вальтер Шайдель назвал «четырьмя всадниками уравнивания» – война, революция, крах государства и болезни, – привели к сглаживанию неравенства в поистине беспрецедентных масштабах45.

Но у уравнительных сил, высвобожденных войнами, была и более конструктивная сторона. Экономисты называют период, начавшийся примерно в 1914 году, эпохой Великого выравнивания или Великого сжатия, которая продолжалась до 1970-х годов и привела к сокращению неравенства в доходах и богатстве, но также они отмечают, что это было время Великого перераспределения, когда реформаторские правительства предпринимали активные шаги для повышения благосостояния своих граждан и реагировали на настойчивые требования социальных перемен. «Злокачественные» силы войны и исторических потрясений дополнялись более «доброкачественными» эффектами активной политической воли. Зарождение государств всеобщего благосостояния, политика перераспределения налогов и наследства, равно как и положения «Нового курса», стали результатом не только военного этоса общей жертвенности и солидарности, но и длительной политической борьбы. После Второй мировой войны, когда экономика восстановилась, а политические деятели стали более амбициозными в своих попытках развить зарождающуюся сферу социального обеспечения, эта борьба принесла свои плоды46.

В ретроспективе становится ясно, что Великое сжатие, во-первых, было уникальным и, возможно, аномальным периодом в истории мировой экономики и, во-вторых, было обусловлено маловероятным стечением обстоятельств. Но современники этих процессов, как правило, рассматривали ситуацию, в которой они оказались, не столько как историческое исключение, сколько как основу для грядущих событий. Это был «социал-демократический