Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

заманчивая перспектива того, что белые страны мира больше не являются непобедимыми. Аннексировав Тайвань в 1895 году после успешной войны с Китаем, Япония проделала то же самое в Корее в 1910 году. Кроме того, она все смелее заявляла о своих притязаниях на национальное и расовое превосходство, опираясь порой на те же социал-дарвинистские доктрины, которыми бравировали на Западе. Тем не менее, и отчасти именно по этим причинам, Япония заняла престижное положение среди многих колониальных подданных, которые видели в ней защитника, способного противостоять западным имперским державам17.

Неудача пункта о равенстве и отказ в самоопределении вызвали всеобщее разочарование, которое только усугубилось, когда в 1920-х годах Соединенные Штаты и ряд других стран ужесточили расовые ограничения на иммиграцию. Казалось очевидным, что союзные державы намеревались укрепить то, что Дюбуа в 1900 году назвал глобальной «линией цвета», отделяющей белые народы мира от остальных. В Японии это поражение оставило глубокий шрам национального стыда и ресентимента, который в последующие годы способствовал подъему реваншистской политики в отношении союзных держав, а в других частях мира оно выкристаллизовало решимость бросить открытый вызов лицемерию Запада.

Немедленным следствием этого стала бурная волна националистических и антиколониальных кампаний. В одном лишь 1919 году в Китае возникло «Движение 4 мая», выступавшее за обновление нации и восстановление суверенного равенства; в Индии – движение ненасильственного сопротивления Ганди; в Корее – движение «Первого марта», боровшееся за независимость от Японии; в Египте и Судане – поднялось восстание против британской оккупации; в Париже – был созван первый Панафриканский конгресс в поддержку принципа африканского самоуправления. В последующие годы и десятилетия колонизированные и порабощенные заставят других признать, что высокие принципы, провозглашенные Вильсоном, не так легко сдержать.

Неумышленным последствием Версальских мирных переговоров стали, таким образом, энергия и импульс, полученные антиколониальными движениями, стремившимися к самоопределению и суверенному равенству в разных частях света. Направленная первоначальными неудачами и разочарованиями, эта энергия слилась с революционными течениями, хлынувшими из Советского Союза после Октябрьской революции 1917 года, и зачастую была радикализирована ими. Эти движения также переплетались с сумбурным набором новых идеологий, включая государственный социализм и революционный коммунизм, светский и религиозный национализм, панисламистские и паназиатские течения, разновидности республиканизма, фашизма и либеральной демократии. В результате усилился процесс смешения и гибридизации, начавшийся еще задолго до этого в интеллектуальной жизни обществ, испытавших на себе влияние Запада. Подвергая сомнению западные идеалы в свете собственных традиций, критические голоса в этих обществах задавались вопросами о том, что сломано окончательно, а что еще можно починить, что можно позаимствовать, а от чего следует отказаться. Результатом стал взрыв творческой мысли вокруг вопроса о равенстве и подлинная глобализация связанных с ним беспокойств.

Как следствие, не только доктрины суверенного равенства распространялись в эти годы. Как показывает попытка Японии включить пункт о расовом равенстве в Соглашение Лиги Наций, рассмотрение вопроса о равенстве наций могло с легкостью подтолкнуть к рассмотрению вопроса о равенстве людей, выходящем за пределы национальных границ. Само использование аналогии Ваттеля, на которую ссылались Барбоза и другие, уподобляя индивидуальность наций индивидуальности людей, подталкивало к подобному рассмотрению. Ему способствовали и другие силы. Один из ведущих исследователей пишет о «глобализации равенства» в десятилетия между 1880 и 1940 годами, когда в ответ на яростное утверждение научного расизма и превосходства белой расы возникли новые доктрины общей человечности. Другой автор цитирует фразу индийского активиста и государственного деятеля Б. Р. Амбедкара, чтобы описать возникновение современной «веры в равенство», которая выкристаллизовалась в этот период и распространилась по всему миру18.

Этот же период был отмечен зарождением и сплочением международного женского движения, которое действовало через такие организации, как Международный совет женщин, Международный альянс женщин и Международный женский союз за мир и свободу. Возглавляемые представителями элиты из Европы и США, которым очень часто было присуще чувство культурного превосходства, получившее название «феминистский ориентализм» или «имперский феминизм», эти группы, тем не менее, обращались к «женщинам всего мира», рассчитывая охватить «все расы, нации, вероисповедания и классы». Со временем женщины из стран, не входящих в закрытый круг Европы и Америки, в частности из Азии, Ближнего Востока, Латинской Америки и Африки, стали играть решающую роль в оспаривании западных представлений о превосходстве внутри этих международных сетей, так же как ранее они оспаривали представления о превосходстве мужчин вне их17.

Антропологи, следовавшие по стопам таких передовых критиков научной расовой теории XIX века, как Фредерик Дуглас, Антенор Фирмин и «великий индийский старец» Дадабхай Наороджи, также внесли свой вклад, бросив вызов преобладавшим представлениям о расовом и культурном превосходстве, акцентируя внимание на относительности культур. Ключевой фигурой в этом отношении был немецкий еврейский эмигрант и профессор Колумбийского университета Франц Боас, получивший широкое признание как отец культурной антропологии. В начале своей карьеры Боас проводил полевые исследования в среде инуитов и коренных народов Гренландии и Канады, а после – и в течение всей своей долгой карьеры – он и его многочисленные ученики работали над тем, чтобы опровергнуть утверждения о расовом превосходстве и устранить разграничение между так называемыми цивилизованными и примитивными культурами. Аргументы Боаса не были лишены доли патернализма, но все же эти аргументы обладали силой, способной вдохновить людей такого масштаба, как Дюбуа, который пригласил Боаса выступить с речью на церемонии вручения дипломов в Университете Атланты в 1906 году. Темой выступления Боаса была история африканской цивилизации, которую западные ученые начисто отрицали и категорически замалчивали до такой степени, что даже Дюбуа сказал, что был удивлен откровениями Боаса – «слишком потрясен, чтобы говорить». «Обо всем этом, – признался он, – я никогда не слышал»20.

Медленная и трудная работа по восстановлению истории африканской цивилизации, предшествующей европейскому завоеванию, которую начал Фирмин, среди прочих, и которой Дюбуа, среди прочих, посвятит огромные усилия в последующие годы, была запущена. Когда в 1921 году в Лондоне состоялся второй Панафриканский конгресс, где собрались представители 26 различных групп темнокожего происхождения, по его результатам был выпущен манифест, написанный самим Дюбуа, который начал с заявления о том, что «абсолютное равенство рас, физическое, политическое и социальное, является краеугольным камнем мира во всем мире и прогресса человечества». Голоса из колыбели человечества, таким образом, наметили цель для будущего всего человечества, и в последующие десятилетия они будут работать над тем, чтобы к ней продвинуться21.

На самом деле, именно в Африке, на передовой линии европейской империи, другая важнейшая фигура – Мохандас Ганди – попробовал себя в качестве активиста, борющегося за равенство. Ганди, будучи молодым юристом, получившим британское образование, провел 23 года в Южной Африке, прежде чем вернуться в Индию в 1915 году, и именно там он впервые сформулировал свой принцип сатъяграхи –