Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

нефтедобывающих стран после нефтяного кризиса 1973 года НМЭП породил на глобальном Юге искренние надежды, что вместе его страны смогут действовать с позиции силы, а среди влиятельных кругов глобального Севера – искренний страх, что Юг так и поступит. Этот страх привел к решительной реакции со стороны Соединенных Штатов, выступавших от имени союзников, которые отдавали себе отчет в глобальном (дис) балансе сил с точки зрения более традиционных, пропорциональных терминов72.

Это был момент подъема неолиберализма и начало успешной «контрреволюции», которая разделила его противников и противопоставила их представлениям о мире, сформированном господством и зависимостью, представления о саморегулирующейся системе, которая приумножает богатства и рационально распределяет их благодаря свободной циркуляции капитала и товаров на глобальных рынках. Тем самым был положен конец жесткому национальному экономическому суверенитету и мечте НМЭП о преференциях для бедных, и возникло новое, не менее утопическое представление о совершенно свободном и не знающем ограничений мире, в котором все страны и их народы будут конкурировать на равных, в то время как рынки, ценообразование и законы спроса и предложения будут гарантировать адекватные результаты73.

Эта утопия глобального рынка не уважала национальных границ, и если она признавала суверенное равенство государств, то делала это ради того, чтобы гиганты могли на равных конкурировать с карликами. Однако, как выразился один индийский торговый делегат, слова которого одобрил бы Аристотель: «Равенство в обращении справедливо только среди равных». Страны мира и их народы явно не были равны. Президент Танзании Джулиус Ньерере ясно дал это понять, когда выступил с развернутой критикой дисбаланса, скрывавшегося за маской традиционного суверенного равенства, если рассматривать последнее без учета ресурсов, доходов и богатства. Ньерере отметил, что «равенство между нациями современного мира есть лишь равенство юридическое – оно не является экономической реальностью. Танзания и Америка не равны». Согласно Ньерере, «бедные страны мира остаются бедными, потому что… они действуют так, как будто они равны в мире, где господствуют богатые». Не хуже двух Карлов, Маркса и Шмитта, Ньерере понимал, что язык равенства эффективно служит основой для господства74.

Закат НМЭП и мечта о мире всеобщего благосостояния, противостоящем глобальному неравенству, сегодня чаще всего рассматриваются в контексте смерти концепции государства всеобщего благосостояния на Глобальном Севере и конца Великого сжатия. После избрания Маргарет Тэтчер, Рональда Рейгана и Гельмута Коля, как показательно отмечает один обозреватель, «неравенство было вытеснено как с внутренней, так и с международной повестки дня», в результате чего «требования справедливости, обусловленные неравенством ресурсов между государствами» неуклонно исчезали. Этот контекст вполне уместен. Неолибералы, резко критиковавшие идею государства всеобщего благосостояния, были не в меньшей степени врагами мира всеобщего благосостояния, и триумф их экономической политики действительно положил конец Великому уравниванию. Именно в этот момент – в конце 1970-х и начале 1980-х годов – неравенство доходов и богатства в странах Глобального Севера вновь начало расти после длительного периода перераспределения и сжатия, начавшегося после Первой мировой войны75.

Однако же этот контекст может скрыть иронию в отношении долгосрочной судьбы глобального неравенства, маскируя более глубокое напряжение между национальным и межнациональным благосостоянием. Ведь именно в тот самый момент, когда государство всеобщего благосостояния прекратило свое существование и закончилось Великое сжатие, растущее глобальное неравенство в доходах и богатстве между людьми в мире начало выравниваться и снижаться. Было ли это стечение обстоятельств каузальным или случайным – вопрос спорный. В значительной степени оно было обусловлено экономическим возрождением Китая и так называемых «азиатских тигров», но временные ориентиры здесь не вполне ясны. Оценка глобального неравенства – несовершенная наука, а написание истории этого неравенства, с учетом многочисленных пробелов в данных, еще более затруднительно. И все же, когда в начале 2000-х годов за измерение глобального неравенства взялись всерьез, обнаружились некоторые интересные закономерности.

Глобальное неравенство доходов начало расти в XVIII веке с началом промышленной революции и так называемой Великой дивергенции, которая проявилась в том, что сначала Великобритания и Западная Европа, а затем США и несколько других их бывших колоний стали стремительно опережать остальной мир, оставляя позади бывшие крупные экономические центры, такие как Китай и Индия. Эта общая тенденция к росту, обусловленная военными завоеваниями, империализмом и протекционистской торговой политикой, прослеживается в данных с 1820 года и далее. Она показывает, что глобальное неравенство начало значительно уменьшаться лишь в самое последнее время и, вероятно, достигло своего исторического максимума где-то между 1970 и 1980 годами, а возможно, и после 2000 года.

Исследования глобального неравенства богатства менее продвинуты, кроме того, их сложнее суммировать. Но если учесть, что распределение богатства имеет склонность к еще более резкому расхождению, чем распределение доходов, то для тенденций здесь, скорее всего, характерны еще большие экстремумы. Суть в том, что на протяжении всего периода

Великого выравнивания дистанция между Глобальным Севером и Глобальным Югом продолжала увеличиваться, отчего огромная пропасть между ними становилась все шире. Или, говоря иначе, Великое сжатие переживалось большей частью Глобального Юга как Великий отжим – как непрекращающееся давление со стороны сил, которые извлекали из Юга его труд и его ресурсы с момента возникновения империи и которые не ослабевали даже по мере того, как солдаты и наместники покидали его76.

Даже не имея в своем распоряжении конкретных данных, подобных приведенным выше, представители третьего мира не питали особых иллюзий относительно положения своих стран по отношению к Первому миру. В своем гневе они могли быть столь же прямолинейны, как аббат Сийес в отношении происхождения благосостояния первого и второго сословий. «Европа – это в буквальном смысле творение третьего мира», – заметил Франц Фанон в своей классической книге 1961 года Les damnes de la terre («Проклятые этой земли»). «Богатство, которое душит ее, – это то богатство, которое было украдено у слаборазвитых народов». Эме Сезер, в свою очередь, поспешил заметить, что «варварство» Европы превосходит только варварство Соединенных Штатов. Эти высказывания не были деликатными, да и не задумывались в качестве таковых. Оба автора ясно понимали, что «груды речей Запада о равенстве людей» базируются на социальных исключениях, которые в этих речах не признаются, но совершенно очевидны для третьего мира77.

Глобальное неравенство в долгосрочной перспективе. Источник: Max Poser, «Global Economic Inequality», Our World in Data, 2013, https://ourworldindata.org/global-econom-ic-inequality, citing Franqois Bourguignon and Christian Morrisson, «Inequality Among World Citizens: 1820–1992», American Economic Review 92, № 4 (September 2002): 727–744

Другая аппроксимация неравенства в долгосрочной перспективе на основе коэффициента Джини. Источник: Methodology// World Inequality Report 2022. URL: https://wir2022.wid.world/methodolo-gy, цит. Chancel L., Piketty