Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Как раз в это время стал нарастать и закипать все сильней и неотвратимей звук подлетающей мины. Казалось, что именно эта и есть наша роковая... Я что было сил стиснул зубы и вжался в снег. Нет, мимо!

Это был последний разрыв. Пахло пороховым дымом. От напряженного стремления понять, что происходит, весь пейзаж, до этого будничный и простой, стал вдруг необыкновенно четким и многозначительным; даже ближайшая к глазу сухая прошлогодняя былинка получила какое-то специальное назначение в этом мире,— казалось, она знает в тысячу раз больше, чем мы с пораненным водителем.

Он попросил у меня перочинный нож, чтобы разрезать штанину и осмотреть рану. Кровь лилась уже обильно. Я посоветовал ему ничего самому не трогать, чтоб не загрязнить. Впереди закричал надрывно еще один раненый, которого пытались поднять со снега и положить в машину его товарищи. К счастью, скоро подошла санитарная машина, и по дороге бодро, деловито уже бежала в коротенькой шинельке и кирзовых сапогах медсестра, расстегивая сумку с красным крестом. Она занялась моим недолгим спутником, а я вскарабкался в кузов впереди стоявшей машины. Из ее выхлопной трубы уже постреливал синеватый газок — мы тронулись дальше.

8 марта.

У нас здесь война, а в Ашхабаде — глубокий мир. 6 апреля 1942 года там какой -то аспирант на ученом совете гуманитарных факультетов защищал диссертацию: «Тебтюнисский папирус № 703 как исторический источник». А 16 февраля там же был заслушан доклад одного профессора: «Исторические судьбы левого берега Мургаба в свете новейших археологических раскопок». Это я вычитал в газете. Надо полагать, что новые археологические открытия сделаны никак не во время рытья окопов и блиндажей.

Настрогал крошку из химического карандаша, заквасил на воде чернила и для пробы написал на клочке бумаги: «Ночь проходит медленно. Луна с трудом преодолевает облака, похожие на льдины».

Сзади подошел Коблик и прочел через плечо эти строки. Он смачно, вкусно расхохотался и спросил: «Чем это вы занимаетесь?!»

Для него это упражнение звучит, вероятно, так же дико, как для меня ашхабадская информация, хотя я отлично понимаю, что жизнь продолжается и Тебтюнисский папирус, безусловно, представляет большую ценность.

9 марта.

Убит командир 448-го полка Яковенко. Это он вывел остатки полка из окружения под Цемином. Это он сказал мне при первом знакомстве: «Если бы я умел писать, я бы написал книгу под названием: «Когда плачет мужчина».

Помню его, красивого, розоволицего, в венгерке синего сукна с серой барашковой оторочкой (самодеятельное обмундирование, которое прощали некоторым военным, любимым командирам, склонным иногда порисоваться своей лихостью). Он стоял перед ротой разведчиков и, спрашивая каждого из них, заносил данные в книжечку. В эти минуты он сильно напоминал мне поэта К. Симонова.

Судьба.

Пришел в полк писатель. Яковенко рассказал ему свою жизнь. Писатель тоже заносил данные в тетрадку. Через три дня Яковенко был убит. Словно оба мы знали о сроках его жизни и нам надо было при этой встрече торопиться, чтобы успеть записать.

Нет, он собирался жить и ничего не предчувствовал!

В огненной проклятой горловине под Цемином не погиб, а здесь, возле Речицы, шел, посвистывая, из штаба полка, и его снял на тропинке снайпер.

Помню, я спросил Яковенко: «Вам бывало когда-нибудь страшно?» Он ответил, что страшно никогда ему не было. В минуты смертельной опасности у него появлялось или полное безразличие от усталости, или же становилось жаль самого себя, жаль своей молодой жизни.

11 марта.

Сообщение Совинформбюро: «Контрнаступление немцев в районе Донбасс — Харьков. Наши войска оставили города: Красноармейск, Краматорская, Барвенково, Славянск, Лисичанск».

Все у нас проклинают союзников. Они воюют не только против немцев, но и против нас: это они дали возможность фашистам, знающим, что со спины им ничто не угрожает, бросить на нас еще 25 дивизий.

Когда воспитываешь ребенка, надо бояться, чтобы не состарить его. Пускай мир раскрывается для него заново. Не забегай вперед, не подсказывай ему преждевременно уже известное тебе содержание драмы.

Надо беречь как величайшую драгоценность непосредственность чувств, первичное видение мира. Ни к чему не надо привыкать — пусть все вокруг ребенка остается в первозданной свежести — и тяжелое, и радостное. Пусть даже будни он воспринимает как слушание музыки.

Не отнимай у ребенка возможности видеть мир своими собственными глазами. Пусть вселенная сначала будет для него такою, как будто это он открыл ее и до него ничего на свете не происходило. Сначала надо полюбить мир, как ребенок любит сказку, а потом уже, в процессе новых открытий и постепенного узнавания все новых и новых вещей и явлений, привязаться к нему еще крепче.

12 марта.

Всюду лужи. На складе в АХО нет сапог, а мои развалились во время последней командировки. Хожу в валенках,— ноги, конечно, мокрые.

13 марта.

Все разъехались и разошлись в полки, батальоны и роты. В избе пусто. Полы подмыты. Топятся печи. На улице солнце и ледок на подсушенных ночным морозом лужах.

Такое чувство, словно ты нагрешил перед этим и теперь тебе отпущены все грехи.

В пустой, тихой и чистой избе сразу же захотелось работать. Написал для армейской газеты маленький рассказ «Синяя рубашка».

Переписал рассказ начисто, вышел на дорогу к Лебедин-цу. С острою внезапностью, почти с болью, услыхал песню первого жаворонка. Слишком еще много снега в лесу и в поле,— не ожидал.

Я снял ушанку и слезами радости приветствовал поющую птицу.

14 марта.

Ходил в Бор в пудовых от воды валенках. Туда и обратно — километров шестнадцать. Получил наконец сапоги: голенища— кирзовые, головки — яловые, подметки кожимитовые, каблуки-набойки хорошие — кожаные.

На дороге видел двух лошадей. Одна уже кем-то съедена: осталась требуха, ноги и голова; другая еще дышит, и около нее сидит боец с винтовкой за плечами, курит. Под голову лошади он подложил клочки сухой травы, как будто еще не верит, что лошадь больше никогда не встанет.

Перед закатом в нашу избу проникло ущербное солнце. С детства я помню сотни, тысячи вечеров... И всегда в этот час было чувство щемящей утраты и потерь! Кажется, что я ощущаю все вечера далеко за пределами своей собственной жизни. Я вижу, я чувствую вечера предшествующих веков.

На днях я прочел «Микеланджело» Ромена Роллана. Когда я думаю о скорби и терзаниях Микеланджело, я думаю о его вечерах.

В юности в этот час присоединялось еще острое ощущение огромности вселенной и ожидание, что обязательно должно что-то произойти. Но что? Что произойдет? Это томило, держало под напряжением.

В окраске вечеров, как в зареве пожаров,