Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

образцовый распорядок дня, наладить политработу. После этого мы с Кобликом должны были сделать еще по докладу для агитаторов всей дивизии: «Международное положение» (Коблик), «История Ударной» (Ковалевский).

Беседа с Баршаком внезапно была прервана. Кто-то закричал под окном: «Пожар! Выходите!»

Горела, как оказалось, крыша на соседней избе. Ветра не было — острие пламени поднималось вверх ровно, как свеча, но от него излучался жар такой силы, что минуты через две уже пылала дранковая крыша на следующей избе, хотя на нее не упало ни одной искры. А минут через десять горели все пять изб до поворота улицы, где начинается пустырь.

Нашу избу спасло то, что мы окатывали ее водой. Она дымилась от пара, как загнанная лошадь, быстро высыхала, а мы окатывали ее снова.

Воду мы брали из придорожной лужи. Наш ординарец Твердое орудовал с ведром на крыше, а мы подавали ему воду и сами плескали из котелков на бревенчатую стену. По-

могла весенняя вода отстоять избы и на другой стороне улицы. Там уже дымились и вспыхивали кое-где узорные наличники на окнах и коньки на крышах, но пламя как бы смывали малыми порциями воды, плеская ее из ведер и котелков.

Коблик плескал на бревна нашей избы из кружки, а Лисаветский, то ли пародируя его, то ли серьезно,— из половника.

Солдат Твердое с крыши покрикивал на нас — офицеров: — Шевелитесь живее, а то спать будет негде!

Свое теплое гнездо мы таки сберегли и спали под крышей.

31 марта.

Тяжелейшая командировка по ту сторону Ловати. Немилосердно трясет на разбитом бревенчатом настиле — машина пляшет на прогибающихся бревнах, как по клавишам. От такой музыки ноет все нутро, болит печень. Пришлось ехать стоя, ухватившись за крышу кабины и пружиня на ногах. От тряски за одну только эту поездку потускнело, потерлось в полевой сумке зеркальце для бритья.

Сейчас болит все тело. Седалище так отбило, что больно сидеть на стуле. За последние сутки мы с Кобликом ничего не брали в рот.

Когда мы шли по хозяйству Козыря, он неожиданно заговорил о потребности слиться с природой. Вспомнил о Спинозе, стал цитировать наизусть его мысли о природе сотворенной и природе творящей: «па1ига па1ига1а» и «па1ига па1и-гап8».

В это время за нашей спиною началась сильная стрельба из автоматов, послышались крики. По-видимому, шли занятия с молодым пополнением. Мимо нас прожужжало несколько пуль.

Коблик вообразил, что просочились немецкие автоматчики, и опустился на колени в грязь, готовясь лечь.

Я мягко пристыдил его:

— Семен Маркович, не надо — еще рано!

Он поднялся.

Еще раз я убедился, что он боится не одних только самолетов.

Километра два мы прошли молча, избегая смотреть друг ДРУГУ в глаза. На душе у меня становилось все тягостнее. Коблик спросил:

— Вячеслав Александрович, вы когда-нибудь переживали погром? Я имею в виду детство.

Вопрос Коблика парализовал меня. Я остановился.

— Самое страшное,— сказал Коблик,— это когда на крыше гремит железо под сапогами. У нас во дворе был сарайчик. Погромщики не могли сломать запор на воротах,— они ворвались к нам по крыше сарая.

Коблик помолчал, и мы стронулись с места, пошли дальше. На ходу он заговорил опять:

— И потом... этот вечный крик новорожденного... Ленин писал: в крике новорожденного уже заложен эпилог человека. Я всю жизнь слышу крик человечества, зов о помощи. Все мое детство — ожидание какой-то неизбежной катастрофы. Я уже вам говорил: моя мать принимала рожениц у нас на дому. До сих пор помню разметавшуюся на кровати удивительно красивую и в то же время страшную от нестерпимых страданий белокурую польку. Она умерла у нас в комнате.

Ночевали в одной из двух уцелевших изб — все, что осталось от красивой деревни Краснодубье,— да и то пришлось спать на груде кирпичей от разбитой печки. Всю ночь нас встряхивали разрывы тяжелых снарядов, — била дальнобойная немецкая артиллерия. В полудремотном состоянии, как в бреду, лезли в голову злые, безнадежные мысли, как будто весь мир вымазан непролазною, цепкою грязью.

Коблик молчал, но я чувствовал, что не спит и он,— уж слишком нагло «гремело над головой железо» войны. Не знаю, надолго ли я заснул, но проснулся, как мне показалось, лишь оттого, что мне в голову пришла предельно ясная мысль: «Я к Коблику несправедлив. К его боязливости нельзя подходить с обычной меркой».

Разве можно предъявлять к нему такие же требования, как к кадровым солдатам и офицерам?! Это несправедливо. Коблик вырос в «каменных джунглях» современного города. Его не научили понимать природу, его не научили любить природу. Под открытым небом это беспомощный человек, его приемник настроен на другую волну, природа ничего не может ему подсказать, все ее неповторимые приметы для него мертвы. Виноват ли в этом Коблик? Нет! Это особенность современной цивилизации: труд физический оторван от кабинетного, требующего предельного напряжения мозга.

Неумение ориентироваться в пространстве, в природе,— от того, что она ничего ему, как другу, не шепчет, не подсказывает,— приводит к тому, что Коблик не понимает, далеко ли от него враг или близко, на опасном от него расстоянии разрываются снаряды или на них можно плевать. Он не может отличить особенности звуков: для него одинаково страшно, рвутся ли снаряды фашистов или это бьют стоящие недалеко наши батареи. На переднем рубеже все для Коблика неожиданно и все непонятно: все пули летят в его сторону, и стволы всех орудий направлены на него.

Еще со времени пещерного человека все непонятное вызывает у людей страх. А для Коблика на огневом рубеже слишком много непонятного. По самой своей сущности Коблик, как философ, постоянно углублен в свои размышления— здесь-то и лежит ключ к нему. На огневом рубеже каждый пустяк застает его врасплох. Единственное противоядие от страха — разум, потому что у Коблика нет ни опыта, ни интуиции, ни чувства ориентировки. Но тут его разум от неожиданности не успевает срабатывать.

Коблику на войне гораздо тяжелее, чем мне. То относительное спокойствие, которое мне дается почти даром, Коблику стоит огромной затраты внутренних сил или же и вовсе недостижимо. Он, как ребенок, не понимает размера реальной опасности: пугается там, где нечего бояться, и не замечает истинной опасности.

Любопытное совпадение,— у злого человека такое совпадение могло бы породить немало острот по адресу Коблика: мать Сократа тоже была акушеркой. Сам Сократ о себе говорил: «Я тоже помогаю при родах. То, что моя мать делала для рожениц, я делаю для людей, беременных мыслями,— помогаю рождаться идеям».