Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

class="p1">По свидетельству древних, Сократ мог целые сутки простоять, не сходя с одного места, если он чувствовал, что беременен очень важной для людей мыслью; и только когда он додумывал ее до конца и находил истинное решение вопроса — он сходил с места.

Правда, несмотря на такую самоуглубленность, Сократ в трех битвах проявил себя героем. В одной из них он стоял со щитом над своим раненым товарищем, не допускал к нему врагов и спас его. Да, это так, но ведь во времена Сократа не было такой пропасти между городом и деревней, между трудом умственным и физическим... Ох, что-то не то... моя мысль начала туманиться от дремоты, путаться... и при чем здесь Сократ?.. Он ходил зимой босиком, закалял себя, был солдатом...

Я, кажется, заснул. Проснулся от слишком близкого разрыва. Мне показалось, что подо мной зашевелились обломки битого кирпича, на котором я лежал. Коблик не спал. Он дремал сидя и покачивался. Его силуэт смутно вырисовывался на фоне пустого окна с вышибленной рамой. А может быть, это мне только казалось?

О чем я только что думал?

Да, конечно, я несправедлив к Коблику. Почему так часто он кажется трусом? Да потому, что другой на его месте это бы скрыл, а он не считает нужным скрывать, если боится. «Плюньте тому в глаза, кто говорит, что на войне не страшно!» Коблик — открытая душа, он слишком правдив, чтобы скрывать свой страх. Ему безразлично, что о нем подумают. Образно говоря, иной человек готов даже умереть, лишь бы никто не заметил, что ему страшно. Коблику безразлично, замечают его страх или нет. Гораздо важнее, что существуют явления, вызывающие у человека страх, и нечего это скрывать.

Кажется, я опять засыпал, и не один раз, потом просыпался, и мне мерещилось, что мы с Кобликом тяжело больны и никогда больше не поднимаемся с кучи битого кирпича.

Чуть только стало светать, мы были уже на ногах и снова принялись месить грязь на дороге.

При свете дня мои ночные мысли о Коблике еще больше окрепли, и я подумал: зачем ставить Коблика в такое положение, когда его поведение может казаться трусостью и вызывает чувство брезгливости? Ради дела войны, ради победы над врагом надо брать от Коблика не самое слабое в нем, а самое сильное, то, что он умеет делать лучше других.

Нужен ли он на войне? Да! Своей эрудицией, своим мозговым аппаратом он помогает десяткам, если не более, агитаторов. Но его настоящее место в Политуправлении фронта. Вероятно, это знает и начальник нашего Политотдела, Спиридонов, но очень выгодно иметь в Политотделе такого грамотного работника. Ведь Коблик не только читает лекции и делает инструктивные доклады,— он совершенно самостоятельно разрабатывает конспекты для агитаторов и пропагандистов, пишет лучше нас всех листовки, редактирует отчеты и доклады, которые идут не только в Военный Совет армии, но и выше.

Я спросил Коблика:

— Хотите, я поговорю с членом Военного Совета Тележниковым?

Коблик остановился и посмотрел на меня с недоумением.

— Простите, я совершенно забыл, о чем мы с вами говорили перед этим.

— Ни о чем — мы шли молча. Тележников считается со мной, как с писателем. Хотите, я докажу ему, что ваше настоящее место — Политуправление фронта?

— Вы с ума сошли! Обещайте мне, что вы этого никогда не сделаете! Я буду презирать себя, если вы это сделаете. На войне я делаю все, что могу, и горжусь этим. Я переживаю сейчас самое лучшее время своей жизни: я отдаю все, на что я способен.

Ловать мы перешли каким-то чудом — мешала шедшая поверх льда вода, глинистая, рыжая, и широкие разводья между льдинами.

Когда мы были уже на другом берегу, я сорвал первый в этом году цветок — мать-и-мачеху. Из голой, холодной еще глины вылез на божий свет совершенно голый, без листвы, стебель, и на нем уже сидит мохнатенький венчик цветка. Точно луч солнца отложил в мертвую землю золотое яичко, и вот — родилось маленькое солнышко.

Совершенно изнуренные, к ночи еле-еле дотащились до ЭП-68.

Спать нас уложили среди раненых, в хорошо удерживающей тепло палатке. Между двух рядов коек — железная печурка. Добросовестный, душевный санитар (сам тоже с забинтованной головой) время от времени подбрасывал в нее короткие березовые чурки.

Всю ночь метался и бредил раненый Корниенко. Санитар то и дело бросался к нему и удерживал, чтобы он не соскочил с койки. Странный у них получился разговор. Корниенко бредил, санитар отвечал ему:

— Маша, ты здесь?

— А где ж мне быть? Спи!

— Помираю, Машка, прости...

— Не мели, пустомеля,— врач обещал полную поправку.

— Где же взять соломы — крыша течет. Немец спалил всю солому?

— Ты не об соломе убивайся.

— Маша, если когда обидел — прости, помираю.

— Я тебя во всем простила... об этим не сомлевайся. Спи!

— Сейчас засну на вечные веки. Не убивайся, Мария, цветов не носи, не надо. Поправь огорожу на могиле матери— вот тебе мое завещание. Обо мне не горюй — я спасал Россию. Прости и забудь. Если встренешь хорошего мужика, выходи замуж, для-ради детей,— вот тебе мое завещание.

Меня душили слезы от этого разговора, мучил стыд: я чувствовал, что недостоин лежать рядом с теми, кто ранен в бою...

2 апреля.

Отправил в «Пионерскую правду» очерк «Мост» и рассказ в «Комсомольскую правду». Не ждать и ничего не откладывать — помнить, что это и есть жизнь! Работать! Работать при любых обстоятельствах.

На болоте уже кричат-плачут чибисы, мечутся из стороны в сторону на своих траурных крыльях. Слышно кряканье диких уток.

У шоферов поговорка: «Бог создал землю, а черт — юго-восточную часть Ленинградской области». Где-то когда-то что-нибудь подобное кто-то сказал, может быть, в Южной Америке и совсем по другому поводу, и это бродит теперь по всему свету.

3 апреля.

Вечер. Небо розовое и серое. Талая вода поверх снега, тоже розовая. Рябь от ветерка делает ее мерцающей, и вся эта жидкость похожа на медленно льющуюся розовую фруктовую воду. Можно даже представить себе ее вкус: она лишь чуть-чуть подслащена. По мере того как темнеет, это ощущение исчезает,— теперь эта вода уже похожа на жидкость для полоскания рта. Присутствие льда и то, что сквозь воду виден каждый сучок, каждая веточка, обнаженность кустов и деревьев,— все это придает пейзажу ощущение санитарной чистоты, стерильности.

7 апреля.

Сообщение о смерти великого пианиста и композитора Сергея Рахманинова. В