Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Коблик и Лисаветский.

Л.:

— Скажи мне, чью жизнь ты бы хотел прожить? Только не говори, что хочешь быть самим собой.

Коблик молчит.

Л.:

— Откровенно говоря, я предпочел бы быть мертвым Рахманиновым, а не живым Лисаветским. Все равно, сколько бы я еще ни жил, я не смогу сделать то, что сделал он.

К.:

— Но ведь ты еще можешь очень многое увидеть, очень интересное.

Л.:

— Ах, оставь... Важно то, что меня никто не увидит. Ты понимаешь, что Герострат был несчастный человек?

8 апреля.

Написал и уже сдал редактору армейской газеты рассказ о зверствах: «Плитка шоколада».

Спиридонов хвалил мой рассказ «Синяя рубашка».

Сенсационный доклад сделал начальник штаба генерал-майор Костич. Его тема: «Линейная и маневренная тактика» (в связи с новым «Боевым уставом пехоты»).

Поразил он нас всех тем, что сказал: «Никаких дзотов у немцев нет и не было». Костич за время войны побывал в четырех армиях и ни на одном из фронтов не видел у немцев дзотов. Теперь уже детально изучена система обороны у немцев в Демянском котле. Никаких следов дзотов там не обнаружено.

Чтобы понять, как ошеломило нас это утверждение, надо вспомнить, что мы воюем вот уже двадцать месяцев, и все это время во всех газетах изо дня в день писали: «Разбито столько-то дзотов, столько-то захвачено нами...» Армейские и дивизионные газеты постоянно сообщали: «Уничтожено столько-то дзотов». Само собой разумеется, что и в сводках оперативного отдела это слово было одно из самых распространенных.

Помимо того, что немецкие укрепления изучены на местности, захвачены приказы и инструкции. В них категорически запрещено строить дзоты, потому что они развивают пассивность, «сидячку» (немецкое выражение). Там же говорится, что у русских дзотомания.

В самом деле. Часто кочку или холмик у нас принимали за дзот и садили в них снаряды. Костич рассказал о том, как при нем расстреливали холм из 203-миллиметровых орудий, думая, что это дзот с двенадцатью амбразурами. А когда пошли в атаку, у немцев ожил огонь совсем в других точках, и атака была отбита.

Учитывая это, немцы делали ложные дзоты. Правда, иногда они пользовались дзотами, но это были дзоты, отбитые у нас.

Почему же, когда мы разбивали дзоты, огонь у немцев оживал и они отбивали наши атаки?

Дело в том, что мы били по дзотам, а оборона у немцев — в стороне от «дзотов». Она состоит из разветвленной системы крытых траншей и окопов. На болоте, где углубиться не позволяет вода, они строят насыпные окопы или забор с амбразурами, обсыпанный землею и замаскированный. В траншее очень много запасных площадок для пулеметов. Пулеметчики все время меняют площадки, так что неподвижных огневых точек тоже нет. Недалеко от траншей, где-нибудь на обратном склоне холма или берега реки,— землянки, соединенные с траншеей крытым ходом.

Когда мы открываем губительный огонь по траншее, немецкая пехота прячется по землянкам. Но как только мы переносим артогонь в глубину, немцы из землянок бегут в траншею и успевают это проделать, так как мы обычно начинаем атаку метров с шестисот, боясь разрывов своих же снарядов.

Атаки не удавались, потому что мы, находя воображаемые дзоты, часто не знали истинного расположения переднего края немцев — где у них траншеи, землянки, а где настоящие огневые точки.

Теперь категорически запрещено строить дзоты. Надо рыть окопы и траншеи наподобие немецких.

Саша Королев опять откусывает нитку — что-то зашивает. Нет, просто пришивает чистый подворотничок. А мне уже опять почудилось, что пуля продырявила ему гимнастерку. Перехватив мой пристальный, невеселый взгляд, он догадался о моих мыслях и погрозил мне пальцем.

Кто мало знает Королева, может подумать, будто Саша ищет смерти. Чепуха! — он просто о ней не думает и бесстрашно идет туда, где его присутствие необходимо. При чистой совести и высоком понимании своего долга такое место найти нетрудно.

Опять я несколько раз пытался пойти в командировку вместе с ним. Но он всегда находил какой-нибудь предлог и шел один. Я стал настойчиво приставать к нему, тогда он откровенно сказал, что я буду связывать его, мешать. Он бывает в таких местах, попадает в такие переделки... и подвергать меня риску не намерен.

9 апреля.

Коблику письмо. Несчастье: у него умер отец.

Это — тоже жертва фашизма. Эвакуация из Одессы удалась чудом — в самый последний момент. Средняя Азия. Мытарства старика-инженера. Вдруг, казалось бы, счастье: переводят на работу по специальности в Березняки. Но в пути— голод, в Березняках — голод, и совершенно негде жить. Ничего не подготовлено для специалистов, вызванных сюда на работу.

Воспаление легких. Дизентерия. Повторное воспаление легких. Конец.

Сейчас Коблик спит, как несчастный ребенок,— мгновенное нервное истощение. Я не видел его слез. Он только сказал:

— У меня несчастье,— и лег на кровать.

— Отец?

— Да.

Я сказал связному Твердову, чтобы он принес Коблику из столовой обед. Коблик не стал есть.

Спит. Спит, как никогда еще днем не спал.

Пришел бодрый Кунин, хотел вручить Коблику командировочное предписание. Я сказал:

— Пусть спит!

Коблик спит вот уже четыре часа подряд.

Вдруг повалил обильными хлопьями снег.

Жаворонки подняли трезвон, они до того многоголосо славословили все существующее, точно всю свою жизнь мечтали о таком снегопаде.

Они пели минут сорок. Потом все оборвалось разом. Ни одного звука. Казалось, что вымерли все птицы, все до одной. Где же они опустились, где сели, если вся земля побелела?

10 апреля.

Солнце. Тает. Жаворонки тоже оттаяли — поют. Коблик ушел в командировку один. Беспокоюсь об этом ребенке — пошел в новое место, дороги не знает.

«От всяких неудач и дурных настроений я придумал себе верное средство — в предрассветный час выходить из фанзы и, прислонясь к чему-нибудь твердому, сосредоточивать себя на мысли, что мой корень жизни растет, что для этого нужен срок, и оттого не надо никакой беде поддаваться, а всегда встречать беду как неминучее и думать о сроке, что непременно рано или поздно срок моих достижений придет» (Пришвин. «Корень жизни»).

11 апреля.

Я добился своего. Никто не имеет права сказать, что Ковалевский ничего не пишет для армейской газеты.

В редакции лежат два моих маленьких рассказа — «Первое испытание» и «Плитка шоколада». После напечатания «Синей рубашки» прошло двенадцать дней. Так что задержка не за мной.

Вчера в ДКА мы смотрели картину «Ванька», кинохронику и журнал «Киноконцерт — фронту». А сегодня