Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

от всех живых существ и делает невозможным изучение культур: ведь если бы в человеческой природе, психологии и познании не действовали одни и те же законы, а все конструировалось уникальными условиями культуры, то никакая антропология не была бы возможна. Если бы конструктивизм объяснял все, то, например, культура нуэров в корне отличалась бы от европейской и Эванс-Причард не смог бы составить ее описание, интерпретировать жизнь нуэров и их поведение. Антропология невозможна без общих биологических, психологических и когнитивных основ, заложенных от рождения. Блох идет дальше, показывая, что, не отдавая себе отчета, любой антрополог всегда занимался когнитивными исследованиями, только в несистемной манере, опираясь на свои собственные представления о познании и народные теории тех, кого он изучал. Отсюда возникновение хаотичного набора различных антропологических концепций (например, распространенная теория embodiment), пытающихся объяснить переживания в исследуемых культурах с помощью полуметафорического языка без использования достижений когнитивных наук и экспериментальной психологии.

Проблемность такого подхода можно проследить через исследования одержимости, популярную тему в антропологической литературе. Многие ученые-полевики, работая с этим феноменом, избирают один из двух путей. Первый – намеренное отвержение объяснения в пользу детального анализа конкретного кейса (насыщенного описания мест, людей и событий). Например, Пол Столлер в работе, посвященной этнографическому рассмотрению одержимости среди сонгайцев, говорит: «…в этой книге я не предложу иного решения теоретических проблем одержимости, лишь предположу, что она, как и сюрреализм, является атакой на реальность, эстетической реакцией на несовершенство мира»845. Звучит красиво, но дает ли что-то для понимания сути одержимости? Сомнительно. Второй путь – использование социокультурных теорий. Например, широко распространенная идея понимания одержимости как способа проявления агентности угнетенными слоями населения, в частности «попытка обратить вспять последствия колонизации»846 или избираемый индийскими женщинами «способ выражения недовольства своими мужьями, родственниками или женскими ролями»847. То, что такие объяснения помогают понять место одержимого в структуре социальных отношений, бесспорно, но дают ли они что-то существенное для понимания причин и механизмов одержимости на уровне внутреннего мира? Скорее нет. Не менее сомнительно выглядят и известные антропологические теории одержимости как перформативного акта Эрики Бургиньон или инструментальной агентности одержимого тела Мэри Келлер. Последняя интерпретирует одержимость как «дискурсивное пространство, в котором сила одержимости не объясняется верованием, идиомой, ролью или психозом»848. Проблема в том, что социальная реальность одержимости по существу – психологическая реальность, то самое пространство, где культурное конструирование и биология встречаются, поэтому без привлечения когнитивных исследований и психиатрической оптики, сочетаемой с достижениями антропологии, усилиями одних социальных наук ее загадку разрешить не удастся, так же как решить проблему психических расстройств нельзя лишь на основании биологического или церебрального редукционизма.

Антропологи много и обоснованно (надеемся, мы смогли это показать) критикуют психиатрию, психологию и когнитивные науки за укорененность в лабораторной культуре, но сами делают аналогичные ошибки, опираясь на самоописания, предоставленные информантами, и фиксацию социальных процессов, делают выводы о внутреннем мире человека, к которому не имеют доступа. Процесс такого рода изучения почти всегда превращается в гадание. Блох настаивает на том, что антропологам необходимо использовать достижения современных когнитивных исследований и отказаться от убеждения в абсолютном культурном конструировании индивида или социума. Не лишним будет напомнить то взвешенное определение, которое современные когнитивные исследования дают человеку: люди – одновременно биологически и исторически определяемые, формируемые культурой и психологически управляемые социальные существа. Оно подчеркивает равнозначность всех факторов, определяющих человека, и без изучения и понимания каждого из них по отдельности и комплексно мы никогда не сможем подступиться к решению загадок человеческой природы. Или, как эту же мысль выразил Блох, «„культура“ и „природа“ могут быть различимы аналитически, но важно не принимать эвристическое разделение за эмпирическое»849. Антропологи и когнитивные исследователи знают человека с различных сторон, поэтому междисциплинарность неизбежна.

Добавим, что любая деконструкция может быть полезна лишь для последующего создания на расчищенном с ее помощью основании чего-то нового и более эффективного. Кажется, знание об идеологической ангажированности проектов исследования религии в психиатрии и нейронауках, о множестве ошибок, методологических сбоев, о социокультурной критике этих научных программ формирует главное – исследовательскую свободу. Зная, что торные пути понимания религиозных переживаний ведут в тупик, можно не идти по ним, не разделять принятые убеждения в ограниченности человеческой природы генетическими, гормональными или церебральными рамками, не ждать, что технические достижения автоматически дадут нам более глубокое и верное понимание человеческого устроения. Но это вовсе не значит, что в психиатрии, когнитивных исследованиях, нейронауках нет ничего целесообразного. Именно когнитивные исследования, некоторые психиатрические находки, отдельные открытия нейроученых способны пролить свет на загадки устроения человека. Современный исследователь должен заниматься микшированием теорий, опираясь как на культурологические, так и на естественно-научные концепции в той мере, в которой они помогают ему собрать многосоставный пазл панорамы религиозных переживаний. Такая свобода чревата волюнтаризмом, ошибками, неверными интерпретациями, однако они будут допущены в процессе не стесненного идеологическими рамками творческого поиска.

В современных естественных науках, изучающих человека, есть множество любопытных исследований и идей, помогающих подступиться к решению проблемы религиозных переживаний. Например, изучение кататонии показывает не только уникальность этого расстройства, его специфику и способы лечения, но и то, сколь глубоко оно связано с историей и культурой человечества. На одних современных исследованиях воображения можно построить модель, объясняющую многие формы эзотерических практик и религиозных переживаний, кстати, именно так и сделала Таня Лурман, создав свой проект интерпретации религии, органично сочетающий психологическую и антропологическую оптики850. Областей, где успехи психиатрических, когнитивных и нейроисследований можно продуктивно применить для разрешения загадки религиозных переживаний, достаточно много. Имплицитной целью этой книги была не столько критика концепций, сколько обоснование свободы современного исследователя в творческом поиске ответов на предельные вопросы религиозной жизни, без оглядки на «непререкаемые» авторитеты и «незыблемые» принципы. Надеемся, что до какой-то степени эта цель была достигнута.

Использованная литература

Андерхилл Э. Мистицизм: опыт исследования духовного сознания человека. М.: Книжное изд-во «София», 2016.

Антология средневековой мысли: теология и философия европейского средневековья. Т. 1 / Под ред. С. С. Неретиной. СПб.: РХГИ, 2001.

Бёлэ Р. Безвидный свет. Введение в изучение восточносирийской христианской мистической традиции. М.: Издательский дом «Познание», 2021.

Бехтерев В. М. Внушение и его роль в общественной жизни. СПб.: Издатель К. Л. Риккер, 1903.

Буайе П. Объясняя религию. Природа религиозного мышления. М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

Бунге Г. Господи, научи нас молиться: личная молитва по преданию святых отцов. М.: Издательский дом «Никея», 2017.

Ваарденбург Ж. Религия и религии: систематическое введение в религиоведение. СПб.: Изд-во РХГА, 2016.

Гоулман Д., Дэвидсон Р. Измененные черты характера. Как медитация меняет ваш разум, мозг и тело. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2017.

Гуляев Д. А. Современные медитативные практики западного христианства – поиск «новой духовности» или возврат к истокам? // Вопросы богословия. 2020. № 2 (4). C. 165–188.

Гунский А. Ю. Первый всемирный парламент религий в Чикаго (1893): цели, ход проведения, религиозные проекты Запада и Востока // Религиоведческие исследования. 2024. № 1 (29). C. 80–114.

Гюисманс Ж.-К. Собор. М.: Энигма, 2012.

Демченко А. В. Понятие «психотехника»: история, критика, альтернативы // Психотехники и измененные состояния сознания в истории религий: Сборник материалов Первой международной научной конференции (14–15 декабря 2012 г., Санкт-Петербург) / Отв. ред. С. В. Пахомов. СПб.: РХГА, 2013. С. 44–67.

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. М.: Наука, 1993.

Джойс Д. Дублинцы: рассказы; Портрет художника в юности: роман. М.: Знаменитая книга, 1993.

Достоевский Ф. М. Идиот. М.: Дрофа, 2003.

Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1993.

Каннабих Ю. Сойти с ума: краткая история безумия. М.: Родина, 2022.

Краинский Н. В. Порча, кликуши