Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

двигаться в одном направлении, я двигался во всех направлениях… Не могу… трудно описать, но это было похоже на то, как будто что-то двигалось прямо внутри меня, будто я вот-вот развалюсь на части842.

В некоторых случаях разрушительный эффект от переживания мог быть чрезвычайно тяжелым: год бесчувствия, как во втором примере, – не предел, другая участница после одного из необычных медитативных опытов страдала агорафобией девять лет. Так чем же объяснить такие эффекты? Первый путь – медикализировать, подобрав для них подходящий ярлык, например шизофрения или деперсонализация – так отзываются о переживаниях некоторые участники проекта. По тому же пути, но очень осторожно идут организаторы эксперимента, что не удивительно, ведь лидер группы Уиллоуби Бриттон – ученый-психиатр. Правда, она подчеркивает, что для выводов время еще не наступило. Можно объяснить эффект языком нейронаук, как делает одна из участниц, которая говорит о разрыве между двигательными действиями и префронтальной корой. Но объясняет ли это сам опыт, дает ли это понимание того, почему и как происходят переживания? А ведь проблема усложняется тем, что с точки зрения логики буддизма подобные ощущения неотъемлемы и нормальны, ведь буддизм – монашеская религия, направленная на разрыв всех связей с миром, уничтожение привязанностей к семье, работе, благам цивилизации и к тому, что обычно называется жизнью, ибо все подобное порождает страдание. Эта религия в своей основе противостоит эксклюзивному гуманизму, как и иные религиозные традиции, если мы не подвергаем их радикальному редактированию через концепты «мистицизм», «фундаментализм», «фанатизм», если не вводим дистинкции правильной и неправильной духовности.

Остро, с характерной иронией глубину проблемы утилитарного использования секулярным индивидом религиозных практик, суть которых он не постигает, выразил в романе «Тайные виды на гору Фудзи» Виктор Пелевин. По сюжету три русских олигарха в поиске новых, недоступных простым смертным наслаждений набредают на оригинальный стартап, предлагающий любому состоятельному человеку с помощью нейротехнологий подключиться к опыту буддийского монаха, находящегося на высших уровнях созерцания нирваны. Предложение звучит заманчиво, ведь ощущения обещаются буквально сверхчеловеческие. Поначалу все складывается удачно, но затем олигархи начинают испытывать переживания, полностью уничтожающие всякую радость от их максимально благополучного бытия. Все представления о реальности, сопряженные с получением удовольствия от нее, распадаются, уничтожая как удовольствие, так и реальность. Переживания описываются не как простая ангедония (невозможность получения удовольствий), чаще всего переводимая медикалистски как депрессия, а как полная трансформация привычных способов познания. Все становится настолько плохо, что олигархи и создатель стартапа вынужденно собирают консилиум, состоящий из врача и буддолога. Один из «пострадавших» замечает: «Раньше все живое было… Сочное, настоящее. Единое. А теперь как будто на бездушные детали разобрали. Мир всякий смысл потерял. Словно бы эмоциональная сила из него ушла, свежесть, подлинность бытия. Понимаете?» На что буддолог дает ему профессиональный комментарий:

– Понимаю, – просиял буддолог. – Вы так хорошо все объяснили. Это классический инсайт випассаны, называется «нама-рупа ньяна». Ну или «различение материи и ума», если по-русски. Вы внезапно осознаете, что все многообразие жизненных впечатлений сводится к набору физических стимулов и ментальных проекций. И ничего, кроме этого, просто нет… Физическое, ментальное, физическое, ментальное. А раньше все сплавлялось в единый опыт общения с дорогой и красивой женщиной.

– А можно опять сплавить?

– В каком смысле?

– Ну, чтобы было по-человечески. Как раньше, без дефектов.

– Я, наверно, не вполне точно объяснил, – сказал буддолог. – Это вовсе не аберрация или дефект восприятия. Совсем наоборот, это духовное прозрение. Те омраченности, которые прежде позволяли вам получать удовольствие от плотских радостей, исчезли, и вы видите происходящее именно таким, каково оно на самом деле. Смысл слова «випассана» – ясное видение843.

Ясное видение вовсе не в получении радости от этой жизни, а в осознании ее бессмысленности. Здесь выражена глубина проблемы: то, к чему стремились (и, возможно, в некоторых случаях стремятся до сих пор) и зачем живут верующие буддисты, кардинально отличается от того, к чему стремится и зачем живет человек эпохи эксклюзивного гуманизма. Их вселенные покоятся на разных основах, они воспринимают мир в разных системах смыслов и ценностей. Историки, антропологи, религиоведы могут до какой-то степени собрать пазл теоретических представлений, отражающих буддийское мировоззрение, но не способны передать ощущение и мировидение буддиста изнутри. Нейронауки настаивают на том, что они могут объяснить суть ощущений и опыта буддиста и даже создать инструменты для их воспроизведения в лабораторных условиях, на деле же пока движутся по замкнутому кругу, рассказывая секулярному обществу сказку о религии, которую оно хочет услышать. Вся сложная аппаратура и дизайн экспериментов в таком случае оказываются лишь новой оберткой для старого мифа, созданного с началом секуляризации. Все выходящее за его рамки или приводящее к нежелательным результатам чаще всего медикализируется. Это точно не то, чего мы ждем от современных наук, претендующих на объективное познание основ явлений внутреннего мира и объяснение религиозных переживаний.

Заключение

Таким образом, как мы выяснили, и психиатрия, и нейроисследования изначально укоренены в секулярном мировоззрении эксклюзивного гуманизма, наложившем неизгладимый отпечаток на всю совокупность методов, подходов, установок, стратегий изучения религии, религиозных людей и религиозных переживаний. На ранних этапах развития психиатрии это выражалось в открытом просвещенческом проекте альтернативного объяснения религиозных переживаний с редукцией их к психическим процессам патологического характера; позднее, с переориентацией на толерантность и постепенным угасанием социальной роли религиозных институтов, нормой стала установка на возможность мирного сосуществования, однако с подспудным убеждением в примате психиатрической/психологической интерпретации внутреннего мира над религиозной. В нейронауках эта же линия нашла более элегантное воплощение. Во-первых, проект оснащен максимально наукообразными вариациями исследований. Во-вторых, главной целью избрана секуляризация и утилизация религиозных практик с отсечением всего «фундаменталистского» и выделением того, что служит утверждению общечеловеческих ценностей эксклюзивного гуманизма. Существенную роль в этом процессе сыграла категория «мистицизм», понимаемая как максимально гуманистическая форма религии, категория, ставшая союзником и главным инструментом в дифференциации религиозных переживаний, состояний и личностей, с помощью которой возникли представления о безрелигиозной религии и возможности гибридных форм, сочетающих лучшее, что видится эксклюзивному гуманизму, в религии (вспомним Харриса) с ценностями секулярного мира. Обобщив получившуюся картину, увидим, что все проекты по изучению религиозных переживаний построены на идеологической основе мировоззрения эксклюзивного гуманизма, являющегося в то же время основой всей культуры с эпохи модерна. Био-психо-церебральные исследования не представляют собой нейтрального постижения объективных законов человеческой природы, скорее это конъюнктурное конструирование этих законов. В конечном счете неясно, почему проецирование установок и принципов одной идеологической системы (эксклюзивного гуманизма) на другие (религии) называется научным исследованием.

Возможно, запечатленная картина выглядит довольно сурово, может показаться даже карикатурной. Чтобы развеять это впечатление, проясним некоторые моменты. Сначала коснемся альтернатив психиатрии и нейроисследований, в первую очередь культурной антропологии и теории социального конструктивизма. Несмотря на то что наше исследование специально проводилось в русле традиции культурологии религии, мы не считаем, что социокультурные исследования оптимально рассматривать как удачную альтернативу когнитивным и нейронаукам. Культурная антропология может предоставить нам интересные данные о религиозных переживаниях, жизни индивидов в культурном окружении, их групповом взаимодействии, она может объяснить некоторые механизмы формирования отдельных переживаний, но бессильна разрешить загадку их сущности. Подробно вопрос границ культурной антропологии проанализирован Морисом Блохом в труде «Антропология и когнитивный вызов»844. Блох, крупный антрополог с большим исследовательским стажем, привлекая богатый инструментарий современных психологических и когнитивных исследований, доказывает, что абсолютный культурный конструктивизм ошибочен, он отделяет человека