Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

На деле за обеими вариациями нейроисследований религии лежит одна и та же идеологическая основа – эксклюзивный гуманизм. Ньюберг и Макнамара в своем рассмотрении религии вторят классическому пониманию религии, предложенному еще Эрихом Фроммом. Как известно, Фромм настаивает на делении религий на два типа: авторитарный и гуманистический. В авторитарном типе человек подчиняется некой высшей подавляющей его силе, себя он считает рабом, угождающим этой силе. Фромм пишет: «…главная добродетель этого типа религии – послушание, худший грех – непослушание. Насколько божество признается всемогущим и всезнающим, настолько человек считается бессильным и незначительным, он добивается благоволения или помощи от божества только в случае полного подчинения»836. В то же время гуманистическая религия ставит в центр самого человека, ее целью становится саморазвитие и самораскрытие кроящегося в нем потенциала. Согласно Фромму, «в случае, если гуманистические религии теистичны, бог в них является символом сил самого человека, реализуемых им в жизни, а не символом насилия и господства, не символом власти над человеком»837. Фактически бог поясной извилины и гнева Ньюберга – это авторитарный бог, а бог любви и лобных долей – гуманистический. Так же и Макнамара борется против фанатизма и догматизма, характеризуя общий вектор процесса децентрализации. Он поясняет:

Когда этот трансформационный процесс направляется древними религиозными традициями с их с трудом приобретенными практическими знаниями и мудростью, касающимися трансформационных кризисов и практик, он, как правило, обладает позитивными жизнеутверждающими свойствами. Однако когда он управляется модными веяниями, культами, заговорами, клубами, малыми группами, идеологиями, а в современную эпоху – государственной властью и политическими институциональными структурами, трансформационный процесс служит иным целям, чем процветание индивида. В этих случаях мы видим явные признаки раболепного, антирационального религиозного фанатизма и группового мышления838.

Т. е. разворачивание децентрализации в гуманистическом ключе – благо, в авторитарном – зло.

Заметим, что в этом нейротеологи не ушли не только от Фромма, но и от Джеймса. Выпады последнего против излишнего аскетизма, опасности превращения религиозного рвения в религиозный фанатизм с милитаристскими последствиями зафиксированы в «Многообразии религиозного опыта». Еще откровенней он говорит об этом в лоуэловских лекциях, именуя крестовые походы, движения флагеллантов и поиск ведьм массовой истерией, а книги, подобные «Молоту ведьм», «духовной порнографией»839. Рассуждая так, Джеймс не только медикализирует, но и занимается морализаторством, подгоняя изучаемый материал под деление на нормативную и ненормативную религии, сложившееся в Просвещении.

Если вдуматься, то можно заметить, что суть проекта «Разума и жизни» не столь уж отлична от гуманизма нейротеологов, именно поэтому институт и приглянулся Харрису. В основе проекта Варелы и его коллег лежит то, что Макмахан именует модернистским буддизмом, – восточная религиозная практика, прошедшая через фильтр западного секулярного сознания и основополагающих для современного мира философско-мировоззренческих концепций. Для того чтобы разработанная монахами-отшельниками медитация превратилась в повседневное упражнение современного обывателя, живущего по принципу carpe diem, нужно, чтобы некоторые связанные с ней представления (например, культивация отвращения к телу и убеждение в бессмысленности материального существования) были «отфильтрованы», а другие (автономность медитирующего субъекта), напротив, «притянуты». Макмахан именует первое фильтрами, а второе магнитами. Магниты притягивают лишь то, что ценится в современной культуре: способности к фокусировке внимания, быстрому снятию нервного напряжения, развитию внутренней свободы и т. п. Основными силами, включившими буддистскую медитацию в дискурс западного либерализма, стали просвещенческая концепция свободной личности и романтическая устремленность к естественности, развитая американским трансцендентализмом и усиленная битниками. Классической иллюстрацией действия магнита является чрезвычайная популяризация традиции дзен после 1960‑х годов, когда спонтанные действия учителя нарушают все конвенции и догматы, проявляя тем самым непоколебимое понимание истинной реальности. В то же время либеральная этика аутентичности стала фильтром, удалившим из той же традиции дзен все, что в эту этику не вписывалось: парамилитаристскую систему строгой монашеской жизни, полное повиновение учителю, адогматичное поведение как норму монашеского уклада и т. п.

Как видим, цели нейрофеноменологии и нейротеологии совпадают. Для той и другой высшей ценностью является благополучие индивида, причем того индивида, который был сформирован развитием секулярной западной культуры. Все религиозные практики должны быть поставлены ему на службу, помогая в саморазвитии, самораскрытии, жизни без стресса, укреплении здоровья и поддержании долголетия. А что, если они не помогают? Или хуже – ведут к противоположным результатам и ценностям, идущим вразрез с эксклюзивным гуманизмом? Ведь практика и вызываемые ею переживания – не идеологические конструкты, они часть жизни, не поддающейся полному контролю. Как и в случае с психиатрией, нейроисследования религии развились сегодня настолько, что начали осознавать проблемность своих идеологических установок. Проект «Темная ночь» (второе название – «Многообразие когнитивного опыта»), осуществлявшийся группой ученых, ориентированных на нейрофеноменологическую модель работы с медитацией, поставил своей целью выявить, описать и систематизировать негативный опыт, полученный тренированными западными медитаторами (55% участников были профессиональными инструкторами) в ходе разнообразных буддистских практик (в первую очередь взятых из буддизма тхеравады, тибетского буддизма и дзена). Результаты оказались неожиданными, многие участники в ходе интервью в деталях описали пугающие переживания разной степени интенсивности и типа, связанные прежде всего с потерей чувства Я и контакта с окружающим миром (именно на их выявление и был направлен проект). Интересно, что экспериментаторам не удалось установить почти никаких закономерностей в переживаниях: они не были обусловлены ни психическими расстройствами, которые можно было бы выявить, ни гендером, ни продолжительностью, ни типом практики. Из общего было зафиксировано лишь то, что женщины в два раза чаще мужчин сообщали о разрыве между телесными ощущениями и сознанием. Некоторые описания показательны как раз из‑за своей антигуманистичности, для иллюстрации приведем здесь несколько.

Женщина, практиковавшая медитацию буддизма тхеравады, рассказывает о своем опыте, начиная с потери контакта с телом:

Я была вне тела и не могла вернуться. Находилась примерно на восемь-десять дюймов правее [тела] и не могла войти внутрь. Это было похоже на адское царство. Мой разум работал нормально, но не очень хорошо. Как я говорила, могу еще кое-что рассказать. Мое тело было в полном порядке на 100%, оно функционировало абсолютно нормально. Что меня беспокоило, так это эмоциональное состояние. У меня было двое маленьких детей. Я ничего не чувствовала к ним. Я не могла установить с ними контакт. Я делала все что положено, знаете: укладывала их спать, беседовала, целовала и все прочее. Но между нами не было эмоциональной связи. Я словно умерла. Было действительно похоже на ожившего мертвеца. Будто бы я целый год провела в аду840.

Другая участница сообщает о драматическом ощущении потери идентичности:

По сути, мне казалось, что та личность, которая, как я думала, была у меня ранее, просто распалась. Это не было стремительным растворением во всеединстве, блаженство или что-то в этом роде. Это было распадение на пыль. У меня было ощущение, что я нахожусь в очень, очень, очень узком психологическом пространстве… Я не верила во все те вещи, которые люди делают, чтобы убедить себя, что «что-то того стоит» или «просто будь собой» – все эти позитивные психологические установки, которые используют, чтобы идти по жизни, казались мне неубедительными841.

Еще один участник проекта изображает свои постмедитативные переживания так:

Мое тело ускользало; само самоощущение исчезало в черной дыре. У меня было чувство, что тело практически… проваливается сквозь землю или сквозь пол – ощущение, что я внезапно опускаюсь на три или четыре фута. Это выводило из себя… я лег спать, но опыт не прекращался <…> были другие моменты, когда казалось, что я на самом деле буквально трещу по швам… вместо того чтобы