Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

Ответ кажется очевиден. Понятно, что мозг чрезвычайно важный орган, но продуктивно ли рассматривать его вне того окружения, для которого он предназначен и в котором только и может существовать? Отметим, что когнитивные исследования идут по иному пути, для них очевидным стало правило четырех E, гласящее, что мозг существует в теле (embodied), функционирует в теле (enacted), есть его неотъемлемая интегрированная часть (embedded), находит в теле свое продолжение (extended).

Визитной карточкой нейронаук с конца 1990‑х годов стали красочные изображения мозга, на которых активность его участков подсвечивается различными цветами. Обычно публикой такие картинки воспринимаются как подобие рентгеновских снимков, чем-то вроде фотографий мозга, фиксирующих процессы в реальном времени. Очевидно, что большая часть успеха нейронаук обусловлена силой их образов – но ведь это социальный, а не научный феномен800. Картинки производят впечатление из‑за того, что они броские и отвечают потребности наглядной репрезентации сложных феноменов. За образами, полученными посредством сканирования, закрепляется значение фотографий мозга в динамике, но ведь фактически они являются конструктами. В основе изображений лежат преобразование сигналов, полученных сканерами с помощью сложных статистических процедур; сглаживание; деформация и растягивание данных о каждом человеке в соответствии со стандартным анатомическим пространством, стандартной моделью мозга, на которую проецируются конкретные данные. Палитра цветов, используемая при этом, полностью обусловлена культурой и рассчитана на произведение максимального эмоционального эффекта. На деле эти же данные можно было бы представить в виде графиков или кривых, но они намеренно конструируются для создания иллюзии фотографии мозга в динамике. Например, Джозеф Думит801, поясняя социальную природу лабораторных экспериментов, выделяет четыре этапа, на каждом из которых человеческий фактор, а не роль объективного измеряющего устройства, оказывается решающим. Согласно Думиту, работа с данными для нейровизуализации проходит четыре этапа: 1) подбор испытуемых и фиксация их состояний на момент эксперимента; 2) управление техническим процессом эксперимента; 3) обеспечение сопоставимости данных, приведение полученных данных к стандартной анатомической модели, объединение данных и манипулирование ими для создания общей картины; 4) придание данным презентабельного вида, раскрашивание модели мозга. Каждый этап связан с интенциями и волевыми решениями нейроисследователя, где техника выполняет лишь вспомогательные функции для конструирования нужного нейроученому продукта. С точки зрения исследователей культуры, речь идет не об отображении разума в мозге, а о создании нового культурного объекта, именуемого Энн Бьюли «разум-в-мозге»802, подтверждающего идеологию, восходящую к XVII веку.

Лабораторная культура

Второй не менее масштабной проблемой является встроенность нейроисследований в широкий контекст лабораторной культуры. Феномен лабораторной культуры исследуется уже достаточно давно, и его значение для конструирования современного знания огромно. Фактически в XIX веке складывается новый способ создания научных истин, искусственность которого почти незаметна. Лаборатория, ставшая синонимом точности, надежности и науки самой по себе, на деле таит максиму, согласно которой научные истины должны соответствовать явлениям, возникающим в закрытых и в высшей степени неестественных условиях, созданных не в публичных и не в личных пространствах и подчиненных жесткой системе протоколирования и фиксации. В то время как в общественной культуре к ним сформировалось совсем иное отношение: лаборатория понимается как не-место, а эксперимент – как не-практика. Большое количество исследований лабораторной культуры демонстрируют совсем иную картину803: эксперимент – это всегда социальная практика, обусловленная своими правилами и условиями воздействия, всегда имеющая искусственную природу. Подытоживая размышления над проблемами лабораторной культуры, видный философ Ян Хакинг заметил:

Теории лабораторных наук… сохраняются, потому что они соответствуют явлениям, полученным или даже созданным с помощью лабораторных аппаратов, и измеряются разработанными нами же приборами… Наши теории в лучшем случае соответствуют явлениям, которые были обнаружены с помощью приборов, разработанных, чтобы поддерживать теории. Процесс изменения работы инструментов как в материальном плане (мы совершенствуем их), так и в интеллектуальном (мы переопределяем их задачи) служит клеем, скрепляющим наш интеллектуальный и материальный мир. Именно это и стабилизирует науку804.

Эти положения, характерные для всей лабораторной культуры, особенно важны в случае нейронаук, ибо вся система экспериментов строится на использовании предельно искусственных ситуаций, усиливаемых сложным и нередко шумным механизмом сканера, который не может не оказывать эффекта на испытуемого. Если учитывать, что мозг человека сканируется с целью выявления общезначимых для поведения корреляций, а, как известно, даже малые изменения обстановки и условий осуществления деятельности оказывают значительный эффект на поведение и эмоциональное состояние, то пребывание в социальном пространстве лаборатории, внутри сканера, нередко с меркантильными целями, занимаясь решением абсолютно искусственной задачи, связанной с социальными условиями самого эксперимента и его участниками, вряд ли может дать какой-то общезначимый, лишенный многообразных искажений результат. К примеру, как в таком хрупком состоянии, как депрессия, человек может реагировать на лабораторные условия и можно ли говорить о получении какого-то правдивого и общезначимого результата?

Другое следствие лабораторной культуры в нейроисследованиях —неизбежность экстраполяций, причем зачастую довольно масштабных. Стандартный эксперимент обычно включает в себя искусственную задачу, дизайн которой подбирается под условия эксперимента (компьютерная игра, имитирующая социальное взаимодействие; уменьшенная копия художественного шедевра, эффект от созерцания которого нужно измерить), тонкую настройку аппаратуры, сопоставление с данными предыдущих экспериментов (либо работавших с теми же областями мозга, активация которых фиксируется в текущем эксперименте, либо направленных на решение сходных задач), соотнесение результатов и обобщающий вывод. Стоит обратить внимание на уровень условностей: испытуемый решает искусственную задачу (играет в компьютерную игру, которая якобы должна имитировать некие социальные действия и активировать соответствующие зоны мозга, рассматривает на небольшом экране с искусственной цветопередачей картину, оригинал которой в музейном пространстве производит совсем иное впечатление); связь с другими экспериментами устанавливается на основании принципа локализации одного и того же участка мозга; вывод всегда предполагает смысловой скачок, сделанный на основании обобщения (например, если в исследованиях социальной изоляции и при переживании физической боли активируется одна и та же область мозга, то делается вывод о том, что социальная изоляция причиняет боль805; иногда вывод заключается в том, что полотна импрессионистов «более непосредственно воздействуют на эмоциональные центры, чем на области сознательного распознавания образов»806). Причем такие экстраполяции зачастую делаются с целью дать сложному культурно-историческому феномену простое биологическое объяснение. Нередко при сопоставлениях одних процессов с другими используется вероятностная система построения фраз, указывающая на неточность полученных результатов807.

Нет ничего нового под солнцем

Третьей проблемой оказывается малая оригинальность и натянутость результатов нейронаучных исследований. Нередко указывают на то, что в экспериментах и концепциях, продвигаемых нейроучеными, мы сталкиваемся с хорошо известными и изученными психологическими процессами, лишь поданными в модной обертке808. Например, проведя обзор многочисленных нейроисследований, Сьюзен Фитцпартик пришла к выводу: «Мы узнаём очень мало существенного помимо того, что уже было известно из когнитивно-психологических или поведенческих исследований, за исключением, возможно, некоторых сходящихся доказательств того, что поведение сопровождается активностью мозга»809. Во многом с этим же связывают и то, что до сих пор психиатрические исследования так и не смогли построить свои модели на основании одних лишь данных ФМРТ. Критики замечают, что широкий пиар нейронаук, в частности и в сфере психиатрии, приводит к игнорированию важного факта: «результаты сканирования… коррелируют с расстройствами только после постановки клинического диагноза»810. Таким образом, мы вновь, как и в истории с DSM, сталкиваемся с процессом культурного конструирования, только в данном случае он оказывается удвоенным: подтверждением мнимых диагнозов служат исследования, чьи результаты обусловливаются этими диагнозами. Очевидно, что опора на достижения нейронаук в психиатрии ненадежна, ибо сами расстройства возникают из сочетания физиологических