Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

построено вокруг практики молитвы сосредоточения, разработанной в 1970‑е годы Томасом Китингом по аналогии с буддийскими медитативными практиками. Китинг находился под впечатлением той широкой популярности, которую обрел среди его современников буддизм, и задался целью найти аналоги в христианстве. По его утверждению, он нашел его в монологической молитвенной практике, представленной в трудах Иоанна Кассиана Римлянина. На деле Китинг подогнал восточную практику под христианский контекст, ведь монологическая молитва раннемонашеских общин представляла собой совсем иную практику, построенную на идее деятельного общения с Богом, понимаемым в строго христианских теологических границах824. Смысл же молитвы сосредоточения, или центрирующей молитвы, сводится к следующему: нужно сесть в удобную позу, закрыть глаза, успокоиться и начать упорядочивать свои мысли, затем выбрать слово, имеющее сакральное значение, и сосредоточиться на нем не менее чем на 20 минут, при появлении отвлекающих мыслей или эмоций следует мягко вернуться к сакральному слову. В эксперименте Ньюберга внимание было уделено повторению сакральных слов, в то время как у самого Китинга и у его продолжателей (например, Синтии Боржо) основную роль играл момент успокоения разума, когда все отвлекающие мысли уходили и человек мог испытать состояние, в котором, как он убежден, в нем начинает действовать Бог825. Иными словами, интерпретация первого в истории нейропсихологического исследования религии оказалась неточной: новоизобретенную на основании буддийской медитации практику исследователи во главе с Ньюбергом приняли за стандартную христианскую молитву, что наложило отпечаток на специфику всей дисциплины в дальнейшем, ибо этот эксперимент Ньюберга стал одним из самых цитируемых, а молитвенная практика Китинга впоследствии вошла в различные формы психологической и психиатрической терапии как христианская разновидность духовной терапевтической практики826.

Если сопоставим наш обзор проблем психиатрии с концептуальными основами теории религии Макнамары, то увидим сходную картину. Его теория строится на ошибочном представлении о шизофрении как цельном психическом расстройстве с определенной клинической картиной и расширенных до истории всего человечества выводах из сомнительных исследований, призванных определить генетические основы шизофрении. На это накладывается неукоснительное следование концепции разделенного Я Джеймса. Иногда складывается ощущение, что Макнамара настойчиво подверстывает под нее все исследования сновидений и одержимости. В последнем случае его упорное желание увидеть в римском ритуале экзорцизма механизм переложения греха с общины на одержимого для историков, знающих о социально-культурных реалиях, повлиявших на формирование этого ритуала и обусловивших его специфику827, выглядит курьезно.

Вообще, уровень спекулятивных обобщений (например, учение о ритуале у Ньюберга и Макнамары), теоретизирований, аллегорических интерпретаций религиозных феноменов (например, аналогия нейрологического механизма сна и мистического пробуждения у Ньюберга, история развития религии у Макнамары), рассуждений по аналогии (например, идея континуума религиозных переживаний Ньюберга) в нейроисследованиях религии очень высок. Создается впечатление, что они по преимуществу строятся на теориях, возникших под влиянием философских и религиоведческих исследований, для которых экспериментальные данные служат лишь фрагментарным подспорьем.

Правда, проблема не только в конкретных незнаниях, но и в понимании сложных религиозно-философских концепций в принципе. Так, известный философ Эван Томпсон, много лет сотрудничавший с институтом «Разум и жизнь», в последние годы значительно изменил свое отношение к осознанности. Изначально он воспринимал ее стандартно (в духе Харриса), как особый тип самонаблюдения, фиксирующий необработанные элементы восприятия, теперь же оценивает ее как «комплексное использование множества когнитивных, аффективных и телесных навыков в определенных действиях»828. Изменение связано с тем, что Томпсон увидел проблемность западной модели разума как контейнера, наполненного частным содержанием, доступным для интроспективного анализа, той самой модели, которая стала нормативной с процессом секуляризации829. Дэвид Макмахан в труде «Переосмысление медитации» представляет развернутую критику западной модели разума как цитадели, на которой базируются все современные нейрологические исследования духовных практик. На его взгляд, любое такое исследование будет ошибочно, поскольку игнорирует социокультурный контекст осуществления практики. Через всю работу Макмахан показывает, как по-разному функционирует одна и та же практика в зависимости от культурного контекста. Для наглядности приведем здесь лишь один его пример:

Садясь с целью сосредоточиться на своем дыхании, монах стремится забыть все приятные воспоминания мирской жизни… чувство принадлежности к клану и семье, физический комфорт и эмоциональные утешения, даваемые родителями, братьями и сестрами. Он изо всех сил старается познать свое привычное ощущение «Я» и освободиться от него. Его цель – выделить пять неустойчивых качеств, которые, как его учили, составляют то, чем он на деле является. Вот тело, но как отличить ощущение тела (rūpa) от восприятия (vedanā)?.. Является ли желание отказаться от монашеской жизни и вернуться домой умственной склонностью (san˙khāra)? Он подозревает, что его разум начинает попадать в ловушку одного из пяти препятствий – беспрестанного беспокойства, и пытается заменить его безмятежностью… Сексуальный образ всплывает в сознании, он вытесняет его картиной трупа на месте кремации. В памяти возникает яркое описание адских сфер, данное учителем, и появляется тоска по царству богов, где человек живет тысячи лет без страданий. Однако он понимает, что не должен ограничиваться стремлением к этому царству, и пытается сформировать образ истинной цели – нирваны, которая находится за пределами времени и пространства, за пределами бытия и небытия. Разочарованный этой попыткой, он осознаёт, что его разум погружен в поток концептуализации мира (papañca), и, продолжая созерцать бесконечное недифференцированное пространства нирваны, возвращается к дыханию.

<…>

А как же современный медитатор? Она усаживается, пытаясь успокоить свой разум, стараясь сосредоточиться на своих самых сокровенных желаниях. Ей рекомендовали замечать все мысли и чувства, не рассуждая, не подавляя их и не цепляясь за них, а также не позволяя им перерасти во внутренний диалог. Но вот в голове появляется гневная мысль о коллеге по работе… Чтобы избежать воображаемой перепалки, ей приходится успокаивать себя, фокусируясь на дыхании. Вдруг ощущение благополучия захлестывает ее, она начинает сомневаться в этом чувстве, вспоминая наставления о простом наблюдении за мыслями, не отдавая предпочтения одним над другими. Затем она вспоминает о своем брате, у которого проблемы в браке. На секунду она испытывает гнев по отношению к нему, но затем ее охватывает волна любви. Она принимает его таким, какой он есть, несмотря на все сложности, которые он создает в жизни. Возможно, это и есть та безусловная любовь и доброта, которая скрывается за палийским словом metta. Может быть, это та любовь, о которой она недавно прочитала в книге современного тибетского учителя, – любовь, живущая в каждом из нас и являющаяся нашей истинной природой, ожидающей своего раскрытия. Она пытается вспомнить, есть ли что-то схожее в книгах по випассане, но затем вновь сосредотачивается на дыхании… Мысли, чувства и ощущения возникают и исчезают, не успевая укорениться в сознании… Когда в ее душу нисходит покой, она на секунду задумывается, стало ли ее миндалевидное тело менее активным и свободно ли кровь циркулирует в теменных долях. Она радуется, что медитация, возможно, создает новые нейронные связи, которые помогут ей мыслить яснее, лучше концентрироваться и быть более чуткой к окружающим830.

Из приведенного сопоставления напрашивается вывод о неаутентичности современной медитативной практики; отчасти такой строй мысли был присущ ранним работам Макмахана о буддистском модернизме, здесь же его выводы иные. Речь не идет об аутентичности практики, он убедительно показывает, что в современном мире современно все – и традиция конструируется буддийскими аскетами в той же мере, что и американскими домохозяйками. Показательно, что для проведения интервью с монахом со Шри-Ланки, к хижине которого Макмахан добирался много километров по лесу, пришлось прежде познакомиться с ним на фейсбуке. Для Макмахана принципиально важным является то,