«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

Модест Гофман1391. То же самое мог бы сказать о себе любой представитель младшего поколения символистов и религиозных мыслителей. Однако подробное изложение дальнейшего пути Мережковского, критика, романиста, драматурга и эссеиста, выходит за рамки настоящей статьи.

Возвращение к христианским ценностям предполагало «преодоление» Ницше и резкую полемику с аксиологической системой декадентства, приверженцем которых Мережковский был в своих первых романах и в поэзии, то есть полемику с тем самым новым искусством, о зарождении которого он оповестил читающее общество в 1892 году в своем манифесте и в становлении которого принимал столь активное участие. С мировоззренческим переломом связан, как мы видели, не только отход от нового искусства, но и временный отход от литературы вообще. А первой «жертвой» неохристианства стала поэзия. Брюсов с удивлением занес в дневник слова Мережковского, сказанные в сентябре 1900 года в Москве: «Вы знаете, я до чего дошел. Мне стихи чем-то лишним кажутся. Мне пищу для души подавай, а стихи что, детское»1392. И, судя по всему, Мережковский рубежа 1890–1900‑х годов действительно относился к своему поэтическому наследию довольно пренебрежительно. Ф. Ф. Фидлер сделал запись в дневнике от 27 марта 1899 года: «Мережковский <…> утверждал, что воспринимает собственные стихи – как мерзость»1393. По просьбе издателей (в том числе и Брюсова) он на протяжении 1900‑х – начала 1910‑х годов механически перепечатывает один и тот же корпус своих поэтических текстов, а новые поэтические опусы печатает крайне редко и нерегулярно. Собственно своей репутацией «забытого поэта» он обязан был в наибольшей степени себе самому. За последующие сорок лет его активной творческой деятельности нам удалось найти немногим более сорока стихотворений, и в основном это чистая лирика.

И тем не менее можно констатировать, что полностью отказаться от поэтического творчества Мережковскому так и не удалось. О том, что он продолжал работать над стихами даже в эмиграции, писал В. Злобин, который неодобрительно относился к этим занятиям признанного мэтра, отдавая, как известно, предпочтение стихам Гиппиус:

В последние годы своей жизни он, лежа по вечерам у себя на кушетке, исправляет свои старые стихи – переставляет запятые, меняет слова, что-то вычеркивает, что-то прибавляет, потом отдает их в переплет1394.

А Ирина Одоевцева вспоминала о целой тетради поздних стихов Мережковского:

Он перелистывает страницы тетрадки и с какой-то застенчивой полуулыбкой, не свойственной ему, начинает читать – очень скромно, очень просто и совсем хорошо. И стихи его очень простые, очень скромные и совсем хорошие. Музыкальны, легки и даже чуть-чуть трогательно напевны. О каких-то странниках-паломниках и о прелестной северной русской весне. Они чем-то отдаленно напоминают мне Сологуба1395.

О том, что Мережковский в конце 1920‑х – 1930‑е годы продолжал писать стихи, свидетельствуют упоминания о чтении им своих новых стихотворений на различных вечерах в Париже1396. Однако, по всей видимости, стихи эти не сохранились: до нас дошла папка, озаглавленная «Д. Мережковский. Неизданные стихи», в которой оказалось лишь 11 машинописных копий стихотворений Мережковского эмигрантского периода1397; но все эти тексты были опубликованы при жизни Мережковского в журналах и сборниках 1920‑х годов (см. стихотворения № 338–341, 343–349 – II, 188–192 и 196–202 и примечания к ним – II, 740–745). Возможно, изначально это действительно была толстая папка: сохранившиеся листы имеют разрозненную нумерацию, и на одном из них стоит номер 77 (II, 741).

Собственно поэтический период творчества Мережковского завершился к тем годам, когда поэзия русского символизма только начала обретать силу и известность. В связи с этим его поэтическое наследие представляет специфический интерес для истории литературы. С одной стороны, оно явилась своего рода средостением между постнароднической и «скорбной» поэзией 1880‑х годов – и «новой» символистской культурой Серебряного века, и по ней можно проследить эволюцию русской литературы. С другой – поэтическое творчество Мережковского отражало мучительную борьбу различных приоритетов в душе писателя и напряженность религиозных, философских и нравственных исканий, основанных на индивидуальном духовном опыте, в чем грубо и несправедливо отказывали ему подчас не только недоброжелатели, но и бывшие друзья и последующие исследователи.

Поэтический путь Мережковского, собственно говоря, был путем к новому религиозному сознанию. Те самые идеи и оппозиции, которые сложились в 1890‑е годы, иногда со сменой знаков, иногда с переносом семантических акцентов, но с тем же «предельным» радикализмом и всегда в виде антитез, к началу 1900‑х годов лягут в основу его нового религиозно-философского учения, а в дальнейшем составят каркас доктрины, которая будет меняться на протяжении всей его жизни, правда уже не претерпевая столь глобальных смен ориентиров. Напомним, что сам Мережковский считал поэзию, переводы античных трагедий, раннюю прозу и «Вечных спутников» «теми вехами», которые «побочными путями» привели его «к единому и всеобъемлющему вопросу об отношениях двух правд – Божеской и человеческой – в явлении Богочеловека»1398.

Попробуем суммарно эти «побочные пути» описать. Одна из главных черт мировоззрения Мережковского – склонность к утопизму. Она прослеживается в его творчестве на всех этапах, начиная с детских стихотворений. Необходимость преображения мира связана с осознанием его несовершенства, изначальной трагической сущности. В определенной мере тут сказались особенности психики поэта, мучительное, хотя на ранних этапах не осознанное, переживание разрывов и диссонансов в себе самом, которые в начале 1890‑х годов он начинает проектировать вовне и представлять в виде двух всемирно исторических универсалий. Отталкиваясь от модификаций этих ранних утопий, можно довольно точно проследить эволюцию мировоззрения поэта и мыслителя. В детские годы это ортодоксально-христианский ее вариант; в студенческие – усвоение элементов народнического утопизма; в начале 1890‑х годов – обращения к Неведомому Богу, в котором можно уловить нечеткие и размытые контуры будущей новохристианской утопии, пока еще выступающей в пантеистическом обличье, а к середине 1890‑х годов – прови́дение гармонического идеала будущего в идеальной и универсальной модели антично-ренессансной культуры. Мережковский нуждался в вере. Однако вера в могущество Красоты, в возможность с ее помощью решить все экзистенциональные проблемы, преодолеть ужас жизни и ужас смерти, преобразить мир и человека оказалась недостаточной и требовала подкрепления. В начале века, по сути дела, продолжается поиск тех же ценностей, но уже внутри самого христианства. Все отрицательные аскетические стороны этой религии были им отнесены к «исторической» его фазе, извратившей истинную веру отрицанием земли, плоти, мировой культуры и жизни и подменившей подлинный лик Христа, Бога любви и веселья – ликом гнева, мщения и аскезы. Новое религиозное сознание приходит к выработке новой утопической модели – Царства Третьего Завета, и новой церкви – Церкви Святого Духа, освещающей культуру, пол, любовь, общественность, то есть реабилитирующей «святую плоть», преобразованную землю и преображенную свободную личность. Не случайно поздний Н. А. Бердяев назвал все новое религиозное сознание Мережковского «проповедью ницшеанизированного христианства»1399. Конечно, намеченная таким образом эволюция несколько упрощает и «выпрямляет» реальный путь раннего Мережковского, но дает представление о превалирующих на том или ином этапе тенденциях.

Сложность описания «пути» поэта связана с тем, что на каждом новом этапе не было полного отказа от идеалов предыдущего, которые как бы в свернутом виде продолжали присутствовать в сознании мыслителя и проявлялись в следующие периоды. Так, народнический утопизм, который Мережковский, как мы видели, почти сразу же стал корректировать индивидуалистическими идеями Достоевского, не был им до конца изжит и нашел отзвуки в поздней концепции «религиозной общественности», а поворот к античному идеалу не подразумевал полного отказа от идеала «Голгофы». Поиски истинного христианства на следующем этапе ни в коей мере не сводились к полному отказу от тех непререкаемых эстетических ценностей, которые были выработаны в предыдущие годы. Собственно, это и был тот путь постижения религиозной истины, каждый этап которого Гиппиус определила как «смену» «фаз, изменение (без измены)»1400. «Медленный и постоянный рост в одном направлении», о котором она говорит, станет очевиден позже и будет просматриваться к середине жизненного пути поэта. В 1906 году его очень точно описал в своей статье «Черт и Хам» Брюсов, который многие годы ревниво и внимательно следил за творчеством этого столь на него не похожего