Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

я не обнаружу, сообщников у меня нет, я один стрелял и убил Иванова». Находившийся тут же легко раненый городовой спросил задержанного, за что тот выстрелил в него. Террорист разъяснил: «За то, что вы прилагали усилия к тому, чтобы меня задержать»1263.

В тот же день доставленный в тюрьму, начальника которой он застрелил, Макаров сделал характерное заявление: «Кто я такой — говорить не желаю. В начальника тюрьмы Иванова стрелял сегодня я, но виновным себя всё-таки в убийстве не признаю и никаких по делу объяснений давать не желаю. Протокол подписывать не буду»1264.

Еще на двух допросах, тоже 13 августа, террорист добавил только, что принадлежит к ЛБО и исполнил его приговор относительно А. А. Иванова1265.

3.2. Убийство начальника Алгачинской тюрьмы С. А. Бородулина

С. А. Бородулин и тюрьмы Нерчинской каторги в 1907 г.

Бородулин пришел в тюремное ведомство, когда ему исполнился 31 год, — в 1898 г. В 1901-1905 гг. служил начальником Псковской губернской тюрьмы1268. На этом посту он казался человеком гуманным. Политические заключенные в этой тюрьме составляли тогда меньшинство, и отношение к ним было доброжелательным1269.

В 1905 г. Бородулина перевели в Ригу, где он занял должность начальника Лифляндской губернской тюрьмы1270. Нравы здесь были суровые, и под их влиянием характер Бородулина тоже начал меняться. Есть сведения, что он лично принимал участие в жестоких пытках местных арестантов1271.

Осенью 1906 г. Бородулина назначают начальником Алгачинской тюрьмы Нерчинской каторги1272.

Алгачинская тюрьма находилась в селе Алгачи Нерчинского горного округа Забайкальского края. Условия жизни в ней оставляли желать лучшего. Депутат II Государственной Думы эсер В. П. Успенский на заседании 7 мая 1907 г. процитировал письмо

одного политического заключенного, ездившего в Алгачи в феврале 1907 г. на два дня для медицинского осмотра. Вот что тот сообщал: «Все 4 корпуса тюрьмы вместе с больницей не более как старые прогнившие сараи, без всяких приспособлений к человеческому жилью. Ни умывальников, ни клозетов. В особом отделении коридора стоит колода (вместо таза) для мытья — колода, каких хороший хозяин не поставит даже в конюшне; рядом устроены отхожие места, но чтобы зайти туда, нужно гражданское мужество: стульчаков нет, все экскременты - на полу и на ногах арестантов вносятся в камеры, на нары... На ночь в камеру вносятся огромные зловонные „параши“». И далее следует вывод: «Достойнее человека быть расстрелянным, чем томиться в этой гнилой, зараженной атмосфере, питаясь помоями и будучи отдан в бесконтрольную власть такому явно помешанному, как Бородулин»1273.

В другой — Акатуйской — тюрьме Нерчинской каторги, напротив, в 1906 г. процветал крайний либерализм. Заключенные носили собственную (не арестантскую) одежду, ходили без кандалов и наручников, двери камер не закрывались, велась свободная переписка с внешним миром, и беспрепятственно получались журналы и газеты. Для улучшения питания каторжане учредили свою коммуну, завели кухню и лавку с товарами и продуктами. Всё это устраивалось на средства арестантов и их семей в размере 3000 рублей1274. По меткому выражению эсерки А. А. Измайлович, «тюрьма и каторга были похожи скорее на университет или на вольную коммуну, чем на карательное учреждение»1275.

Е. С. Созонов — член БО, 15 июля 1904 г. убивший бомбой министра внутренних дел В. К. Плеве, — оставил яркую зарисовку Акатуя того времени: «Не чувствовалось тюрьмы. Дошло до того, что ежедневно половина тюрьмы уходила в город и без всякой охраны, только на честное слово. С утра до вечера у нас в тюрьме

торчали жены семейных, могли даже ночевать... Сообщение с волей, пронос всяких вещей были, конечно, вполне свободны»1276.

Менялись начальники тюрьмы и вместе с ними порядки. Заключенных перестали выпускать за ворота тюремного комплекса1277. И тут — 13 октября 1906 г. — уже сами эсеры-каторжане организовали (при помощи с воли) побег наиболее видной фигуры — Г. А. Гершуни, первого главы БО и одного из лидеров ПСР. Разумеется, они прекрасно понимали, что столь вызывающее, можно даже сказать — скандальное событие повлечет за собой ужесточение порядков на всей каторге. Но Гершуни был слишком крупной революционной величиной, поэтому риск в этом вопросе казался оправданным1278.

Согласно данным министерства юстиции, с 17 июля по 27 октября 1906 г. из Акатуя бежали 15 человек1279.

Как и следовало ожидать, арестантские вольности сократились. Всех родственников заключенных отселили от тюрьмы. Свидания допускались только в присутствии надзирателей. Охрана была усилена ротой солдат. Конвой увеличился в несколько раз. Всё приносимое в тюрьму подвергалось тщательному досмотру. В камерах начались регулярные обыски1280. Лавка для каторжан исчезла, и питание значительно ухудшилось. Официальной едой были мясные щи один раз в день и 2 фунта (0,9 кг) хлеба. На одного человека в месяц выделялось полтора рубля, и на эти деньги

надо было покупать все оставшиеся продукты — чай, сахар и т.д.1281 Началось хроническое недоедание, арестанты часто сидели без чая, сахара, к вечеру не хватало казенного черного хлеба. 29 декабря 1906 г. Созонов писал своей матери: «...Население нашей тюрьмы в 2 раза превышает норму, поэтому воздуху не хватает, особенно вечером и ночью, когда мы замкнуты в четырех стенах». Однако всё же и тогда режим еще оставался сносным: заключенные не голодали, и их условия жизни не были особенно тяжелы1282.

Происходящее в Акатуе вызывало всё большее недовольство властей: как местных — администрации Забайкальской области, так и центральных — Главного тюремного управления министерства юстиции1283. В сентябре 1906 г. исполнять обязанности начальника Нерчинской каторги стал Ю. И. Метус, в феврале 1907 г. утвержденный в должности самим императором1284. Забайкальский губернатор М. И. Эбелов в начале 1907 г. поручил ему «ввести строгий порядок во всех каторжных тюрьмах, в особенности, где содержатся политические». Метус, полагавший, что на каторге «процветает режим клуба и возмутительное издевательство над законом», ретиво принялся за наведение дисциплины1285.

Если подходить к делу сугубо формально — исходя из «Устава о содержании под стражей», — то все поблажки и послабления, разрешавшиеся для заключенных в