Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

Через неделю кончился срок всех этих наказаний, и они перестали действовать. Тогда же к сокамерникам вернулся Рыбников. Поскольку в карцере было очень холодно, он долго болел лихорадкой. Латин вышел из карцера 15 марта, причем Бородулин, уже начавший думать о последствиях своих действий, имел с ним продолжительный разговор. Начальник сказал Латину, что узники зря считают его палачом, ибо он всего лишь простой исполнитель воли Метуса и всё им содеянное было выполнением указаний вышестоящих властей.

Поскольку бывшие акатуйцы по-прежнему не вставали перед начальством, Бородулин лишил их переписки и права пользовался собственными деньгами и книгами. Но на большее он не шел. Такая неопределенная ситуация продолжалась чуть больше месяца — до 18 апреля 1907 г.

Всё произошедшее в Алгачах получило широкую огласку. Уже упоминавшийся депутат Успенский на заседании Думы 6 апреля процитировал письмо Созонова к Якубовичу и телеграмму проживавшей в Благовещенске эсерки С. Г. Клитчоглу с описанием событий1298. В Думу был внесен соответствующий запрос от имени группы эсеров1299. Кроме того, сам Якубович вместе с В. Г. Короленко пошли на прием к Щегловитову, и тот обещал расследовать дело1300.

Бюрократический механизм завертелся. В Алгачи приехал Метус, которому 8-9 апреля каторжане дали подробное описание случившегося в письменном виде1301. Глава каторги имел и устную беседу с двумя уполномоченными от тюремного коллектива —

Созоновым и анархистом М. А. Магазинером1302. Метус признал, что в действиях Бородулина не всё было законно, а солдаты по отношению к арестантам 2 и 5 марта «зарвались». Вместе с тем начальник каторги настаивал на строжайшем соблюдении всех тюремных инструкций.

Созонов и Магазинер ответили, что на корректность будут отвечать корректностью, но не потерпят унижающего заключенных обращения, даже если оно освящено законом. Метус остался при своем мнении, подтвердив, что многие действия Бородулина, в том числе и принудительная прогулка в Акатуе, совершались по его — главы каторги — приказу. Уполномоченные поблагодарили Метуса за откровенность, которая, как написал Созонов, «доказала нам, что мы не ошибались, считая его главным виновником всего происшедшего».

12 апреля в Алгачи для расследования также приезжал прокурор Читинского окружного суда, допросивший все стороны конфликта1303.

После отъезда всех гостей Бородулин пошел на примирение с политическими арестантами. Он заявил Созонову: «Я не требую, чтобы вы забыли мне старое. Но нам надо жить вместе <...> От старой политики я отказываюсь. Я не буду делать того, что вас оскорбляет, буду вежлив, корректен. За это рассчитываю на вашу вежливость». О Метусе отзывался со злобой: «Моими руками хотел жар загребать»1304.

18 апреля между начальником тюрьмы и узниками был заключен негласный мирный договор. В нем содержались следующие пункты.

Заключенные свободно получают литературу и ведут переписку. Им перестают говорить «ты», командовать «смирно» и «встать». Бородулин, входя в камеру, снимает шапку и вежливо здоровается. Арестанты отвечают той же вежливостью и встречают начальника стоя (за исключением больных, которые могут сидеть или лежать). При встрече с Бородулиным вне камеры узники здороваются с ним лишь в первый раз, на что он им обязательно отвечает*.

Обе стороны соблюдали договор безукоризненно. Созонов находил, что Бородулину стоило громадного труда сдерживать себя, и дал ему такую оценку: «Это настоящий дрессированный волк, с ласковыми подозрительными манерами»1305. Тем не менее он всё-таки смог измениться хотя бы внешне, сделавшись по отношению к «политикам» вежливым и корректным1306.

Между тем Щегловитов, выступая в Думе 7 мая 1907 г., полностью оправдывал действия Бородулина. Опираясь на расследование прокурора Читинского окружного суда, министр юстиции изложил следующую версию случившегося. Все принятые Бородулиным меры были необходимы для восстановления правильного течения тюремной жизни, являясь адекватной реакцией на отказ заключенных исполнять законные требования начальства. Никакого превышения власти с его стороны не наблюдалось. Он никогда не угрожал узникам. Штильману, Кунину, Ошко и Винокурову наносились — ввиду их неподчинения — незначительные удары прикладами, которые быстро зажили. Залитый кровью пол, находящиеся — вследствие побоев — в бессознательном состоянии люди, их тяжелые травмы — выдумка раздувающих общественное недовольство политических арестантов1307.

Созонов в письме к политическим каторжанкам Мальцевской тюрьмы в июне 1907 г. назвал «министерский ответ» «бесстыднолживым»1308. Вероятно, опасаясь, что после заявлений министра юстиции на Нерчинской каторге возобновятся издевательства над заключенными, сибирские эсеры (скорее всего, с ведома ЦК ПСР) принимают решение об убийстве Метуса и Бородулина. Реализацией этого занялся Летучий боевой отряд Сибирской области1309.

Начальник каторги, в тюрьмах окружавший себя большой охраной, во время поездок в сибирские города ею не пользовался. Судя по всему, он был храбрым человеком. 28 мая 1907 г. девушка-боевик А. Е. Козловская сняла номер в Новоцентральной гостинице в Чите, где остановился Метус. Вызвав к себе гостиничного служащего В. В. Киттера, она заявила, что хочет видеть начальника каторги

На следующий день, 29 мая, произошло нападение на Бородулина. Под его непосредственным управлением была еще одна — Покровская — тюрьма, располагавшаяся на расстоянии семи верст (7,5 км) от Алгачинской. 29 мая он вместе с одним из надзирателей поехал туда по делам. На пути имелся высокий хребет, с которого открывался хороший вид на Алгачи. Там около 2 часов дня тюремный начальник остановился и, взяв бинокль, стал смотреть, нет ли вокруг чего-нибудь подозрительного. В этот момент раздались два выстрела, не попавшие в цель. Бородулин увидел на расстоянии 35 саженей (около 75 м) двух мужчин. По его словам, он отстреливался из револьвера, но ни в кого не попал. Начальник и надзи ратель быстро вскочили в тележку и помчались обратно в Алгачи Вдогонку им просвистело еще три или четыре пули, но безрезультатно. Террористы скрылись на лошадях. Позднее по гильзам было выяснено, что выстрелы производились из винтовки1311.

На начальника Алгачей это покушение, наряду с гибелью Метуса, произвело сильное впечатление. Он наконец понял, что ему грозит реальная опасность быть убитым. 30 или 31 мая у него состоялся чрезвычайно показательный диалог с Созоновым, который тот почти сразу же воспроизвел в письме к политическим каторжанкам Мальцевской тюрьмы (июнь 1907 г.):

«...Он сказал:

„<...> Я знаю, что меня убьют. Я не боюсь этого