Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

Мара смотрела на него так, как смотрят на человека, внезапно оказавшегося гораздо опаснее, чем ты думал, но при этом уже слишком своего, чтобы просто отступить на шаг.

Я же спросил только:

— Почему ты никогда этого не говорил?

На этот раз он повернулся ко мне полностью.

— Потому что не помнил, Герхард. Не по-настоящему. Печать держала не только его. Она держала и нас. Тех, кто выжил, но должен был стать её продолжением. Наши воспоминания были частью замка. Наше незнание — тоже.

— И всё же ты вспоминаешь, — жёстко сказала Лира. — Значит, печать распадается быстрее, чем я считала.

— Да, — тихо ответил Йорген. — И потому самое худшее ещё впереди.

Я почувствовал, как внутри меня снова поднимается раздражение — не на него даже, а на саму форму этого разговора, где каждый ответ открывает только более глубокую дыру.

— Я жду ту часть, которая хуже, — сказал я. — Потому что, если это всё ещё разогрев, я хочу хотя бы знать, ради чего меня морально готовят.

Йорген замер.

А потом произнёс:

— Я предал своих товарищей.

Эти слова упали между нами не как признание — как обвал.

Мара выпрямилась так резко, что нож на её поясе звякнул о пряжку.

— Что?

Йорген не отвёл взгляда.

— Когда печать уже почти замкнулась, стало ясно, что она не удержит его навсегда, если весь ключ останется в одном месте. Магическая часть была разбита на три слоя. Символический — запечатан в знаках. Материальный — в арматуре саркофага. А третий... — Он запнулся, и голос его стал ещё ниже. — Третий требовал живого носителя. Того, кто выйдет наружу, унесёт часть замыкающего узла и будет хранить её до тех пор, пока не придёт время окончательной переплавки контура.

Лира закрыла глаза.

— О нет.

— Да, — сказал Йорген. — Я вызвался. Или мне позволили думать, что вызвался. Тогда это казалось долгом. Не славным, не чистым, просто необходимым. Один должен был выйти. Один должен был помнить достаточно, чтобы, если внешние линии рухнут, ключ можно было вернуть и заново закрыть разлом.

— Но ты не вернул, — сказал я, уже зная ответ.

— Нет.

— Почему?

Вот тут он впервые опустил голову.

И в этом движении было столько подлинного, почти живого стыда, что злиться на него стало мучительно трудно.

— Потому что я испугался, — сказал он. — Не смерти. К тому времени мы все уже были слишком близко к ней, чтобы бояться её всерьёз. Я испугался другого: что если печать действительно ослабнет, а ключ будет при мне, меня отправят назад. Снова вниз. Снова к двери. Снова к нему. И я... — Он сжал пальцы так сильно, что руны на костях вспыхнули ярче. — Я спрятал часть ключа в собственных костях. Так глубоко, чтобы её не нашли ни живые, ни мёртвые. А потом солгал.

Глава 32

— Кому солгал? — спросил я наконец.

— Всем, кто остался снаружи, — ответил Йорген. — Сказал, что ключ разрушен вместе с внутренним контуром. Что окончательное замыкание состоялось. Что назад уже не войти и нечего больше спасать, кроме памяти о павших.

Я медленно провёл рукой по лицу.

— То есть люди умирали там, внизу, а ты вышел и соврал, что всё закончено.

— Да.

— А потом?

Йорген посмотрел мимо меня, словно видел не коридор, а что-то очень далёкое и очень чёрное.

— Потом была ещё одна война. Не снаружи. Во мне. Я продолжал службу, как мог. Носил ложь в себе. Ждал, что за мной придут. Что кто-то из выживших узнает. Что маги заметят отсутствие части узла. Но годы шли. Те, кто знал достаточно, умирали. Архивы терялись. Контуры слабели. А я всё ещё жил.

Лира тихо сказала:

— Пока не умер.

Йорген кивнул.

— Пока не умер.

Мне захотелось рассмеяться. Не от веселья. От той формы отчаяния, где смех — единственное, что ещё не окончательно перешло в ругань.

— Замечательно, — сказал я. — Просто прекрасно. Значит, мёртвый король хочет вырваться не потому, что печать сама собой устала, а потому что один очень дисциплинированный солдат когда-то решил спрятать критически важную часть ключа у себя внутри, солгал всем вокруг и потом, по счастливому стечению обстоятельств, вернулся к жизни именно в моём подземелье.

Мара резко повернулась ко мне.

— Герхард.

— Что — Герхард? — огрызнулся я, не сводя глаз с Йоргена. — Я пытаюсь подобрать форму злости, которая не разрушит нам оставшуюся оборону.

— Он не лгал нам.

— Нет, Мара, — сказал я уже тише. — Он просто не знал, кто он такой. Что, признаться, делает ситуацию только хуже.

Йорген неожиданно шагнул вперёд.

— Злись, — произнёс он глухо. — Ты имеешь право. Если бы я был живым человеком, а не тем, чем стал, я бы сам себя сейчас ударил.

— Не искушай, — сказала Мара.

Но в её голосе не было настоящей угрозы. Только растерянная ярость человека, который не знает, куда девать сразу и сочувствие, и желание схватить за грудки.

Я заставил себя вдохнуть медленнее.

— Где ключ? — спросил я.

Йорген поднял руку и коснулся груди — туда, где под древними костями сходились самые яркие руны.

— Здесь. Не весь. Часть. Вшит в саму структуру. Не как предмет. Как носитель. Как согласие открыть или удержать. Потому он и зовёт меня. Потому голос стал сильнее, когда я начал вспоминать. Ему нужен не просто проход. Ему нужен я.

Лира сжала пальцы до боли.

— Если это правда, то без Йоргена он не получит полного освобождения. Значит, у нас ещё есть шанс удержать контур, если изолировать носителя, запечатать заново...

— Не говори о нём как о сосуде, — резко сказал я.

Она вскинула голову.

— А как мне о нём говорить, если его кости — часть замка?

— Как о человеке, который всё ещё на нашей стороне.

Йорген медленно повернулся ко мне, и на этот раз в его взгляде было что-то почти невыносимо человеческое.

— Ты не обязан это утверждать, командир.

— Я знаю, что не обязан.

— И всё же утверждаешь.

— Да. Потому что ты мог уже давно уйти к нему, если бы хотел. Мог ответить на его голос. Мог открыть проход, пока