Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

— Именно, — сказал я.

Она медленно выпрямилась.

— Это безумие.

— Разумеется.

— Но теоретически, если подобрать состав... если дым будет не просто удушающим, а насыщенным связывающими частицами и солями, он может работать как временная среда закрепления. Не печать в полном смысле. Скорее... вынужденная материализация узла в контролируемом объёме.

Глава 33

Бранн посмотрел на нас обоих с выражением человека, которого только что пригласили на собрание, где люди добровольно обсуждают технические детали общего помешательства.

— Переведите на язык, в котором нет «теоретически» и «вынужденной материализации».

Я перевёл.

— Мы выманим его в камеру. Там Лира даст алхимический дым, который сделает его менее расплывчатым и более... уязвимым к форме. Старые военные механизмы перекроют отходы. Руны замкнут контур. Кранк даст пламя в нужный момент, чтобы закрепить реакцию и перегреть внутренний поток. Вентиляция потянет дым так, чтобы он не разошёлся по всему подземелью раньше времени. А договор с Кранком...

Я сделал паузу.

Кранк подозрительно прищурился.

— Я заранее против.

— ...даёт нам право на принудительное использование огненных и имущественных ресурсов совладельца в случае угрозы полному уничтожению объекта.

Несколько секунд царила почти благоговейная тишина.

Потом Кранк подпрыгнул на месте.

— Это был декоративный пункт!

— Он был юридический, — сухо сказал Фиска, уже листая копию договора. — И, к моему невыразимому восторгу, сформулирован достаточно широко. В условиях экзистенциальной угрозы управляющий вправе требовать от драконьей стороны полное содействие в мерах по сохранению ядра подземелья.

Кранк задохнулся от возмущения.

— Кто вообще вставляет такое в соглашение?!

Я поднял руку.

— Я. Потому что даже в момент твоего чрезмерно пафосного вступления в долю у меня было дурное предчувствие.

— Это не договор, а хорошо одетый грабёж!

— Сейчас не время обсуждать эстетику права собственности, — заметил Фиска.

Мара посмотрела на меня долго, внимательно и очень нехорошо.

— Итак, если я правильно поняла, ты хочешь загнать древнего короля, состоящего из памяти войны и мёртвого подчинения, в старую вентиляционную камеру, накачать её алхимическим дымом, поджарить драконом, замкнуть рунами и надеяться, что старые механизмы не сломаются раньше, чем он успеет нас всех проклясть.

— Да.

— Ты сошёл с ума.

— Вероятно.

— Это худший план из всех, которые я слышал за всю жизнь, — мрачно сказал Бранн.

Я посмотрел на него.

— Остальные были ещё хуже.

Это прозвучало не особенно остроумно. Зато честно.

И именно честность, кажется, на мгновение всех обезоружила.

Лира первой нарушила молчание.

— Если делать, то придётся очень точно. Дым нужен в трёх слоях. Первый — чтобы дезориентировать и не дать ему свободно растечься по коридорам. Второй — связывающий. Третий... третий должен реагировать на жар, иначе вся конструкция не схлопнется.

— Сколько тебе нужно времени?

— Меньше, чем мне бы хотелось. И больше, чем у нас есть.

— Значит, работай в привычном для нас диапазоне.

Она коротко кивнула.

Бранн ткнул пальцем в чертёж механизмов.

— Эти створки не двигались, возможно, десятилетия. Центральный противовес заклинен. Половина цепей сгнила.

— Сможешь оживить?

— Если я скажу «нет», ты ведь всё равно не отменишь план.

— Не отменю.

Он сердито вздохнул.

— Тогда смогу. Но если меня придавит древним железом, я тебя после смерти найду и объясню всё о плохом руководстве.

— Становись в очередь.

Кранк всё ещё кипел.

— Я официально заявляю протест против принудительного использования драконьей природы в инженерных экспериментах!

— Протест принят, — сказал Фиска. — И будет рассмотрен, если останется объект, в котором можно хранить архив жалоб.

— Вы все отвратительны.

— Это тоже часть управленческой культуры, — заметила Мара.

Я дал им ещё несколько минут ругаться, считать, прикидывать, спорить и доискиваться до деталей. И пока слушал этот хаос, всё яснее понимал: безумным план делают не дым и не руны, не Кранк и не механизмы, а то, что в основе его лежит очень простая и очень отчаянная надежда — что Король Пепла всё ещё достаточно привязан к форме власти, чтобы захотеть войти туда, где, как ему покажется, наконец сомкнётся его победа.

А значит, нам нужен был не только капкан.

Нам нужен был повод.

И этим поводом становился Йорген.

***

Самым тяжёлым было не подготовить ловушку.

Самым тяжёлым было спуститься к той границе, где уже ощущалось его присутствие, и признать перед собой, что я сознательно иду навстречу существу, которое только что забрало у меня одного из лучших людей — не силой, а знанием того, кем тот был раньше.

Нижние уровни встретили нас странной тишиной. Не пустотой, нет. Пустота бывает честной. Здесь же тишина была насыщенной, как воздух перед пожаром: всё уже нагрето, всё уже готово, просто пламя ещё не показалось в проёме.

Йоргена мы увидели в центральном переходе к камере раньше, чем услышали голос.

Он стоял на полпути между нами и глубиной. Неподвижный. С прямой спиной. С руками опущенными вдоль тела. И выглядел не пленником и не стражем, а чем-то страшнее — человеком, который занял место в строю, не зная, служит ли ещё присяге или уже собственному приговору.

— Йорген, — сказал я.

Он поднял голову.

Руны на его костях горели ровно. Не бешено, как раньше, а удивительно спокойно. Это пугало больше всего.

— Командир, — ответил он.

Я не стал спрашивать, всё ли в порядке. Бывают вопросы, которые оскорбительны уже самим фактом существования.

— Мы пришли за тобой.

— Знаю.

— И?

Он чуть повернул голову, будто вслушиваясь в то, что доносилось из глубины.

— И он тоже знает.

Тогда голос наконец прозвучал.

Не отовсюду сразу, как прежде. Не через останки. Не через эхо.

Прямо впереди.

— Ты привёл ко мне весь свой гарнизон, Герхард? — спросил Король Пепла с почти ленивым любопытством. — Или это уже просто отчаяние, одетое в построение?

— Если бы я хотел впечатлить тебя построением, я бы сначала потребовал форму получше, — ответил я. — А так — да, в основном отчаяние. Очень организованное.

— В этом ты мне даже нравишься, — сказал голос. — Ты всё ещё веришь, что порядок может спасти то, что уже однажды стало пеплом.

— Нет, — произнёс я. — Я верю только в то, что иногда даже пепел можно затолкать обратно в печь,