Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

и собственный героизм. Мара пыталась не дать панике разорвать порядок. Фиска, возможно, уже переписывал мир в новую колонку убытков. Лира держала разваливающуюся магию на одной смеси, одном упрямстве и, вероятно, изрядной доле профессиональной ненависти к хаосу.

А я понял, что есть работа, которую уже никто, кроме меня, не сделает.

Последняя часть печати не срабатывала сама.

Старые механизмы и руны только сводили условия. Но замыкание требовало ручного пуска — того самого, о котором Йорген успел сказать мне ещё на чертеже, будто заранее знал, чем всё кончится. В нижнем зале, у самого основания древней конструкции, оставался центральный рычаг-клин, который нужно было вогнать в паз вручную, совместив механическое смыкание с рунным откликом. Работа не сложная в теории. Просто очень неудобная, если вокруг рушится подземелье, в зале бушует древний король, а твой лучший страж, возможно, уже умирает.

— Мара! — крикнул я.

Она обернулась, лицо в пыли, глаза злые и живые.

— Что ещё?!

— Выводи людей. Всех, кого можешь. Если свод пойдёт дальше — не жди меня.

Она побледнела сильнее, чем после любого боя.

— Нет.

— Это не обсуждается.

— Вот именно поэтому и нет, Герхард! Мне уже надоел твой стиль руководства, при котором все лучшие решения подозрительно пахнут личным самопожертвованием!

— А мне надоел мир, где ты всё время оказываешься права в самый неподходящий момент! Иди!

Мы смотрели друг на друга всего секунду.

Но в этой секунде было всё: ярость, усталость, страх, невысказанное и то особенно болезненное доверие, которое возникает между людьми, слишком долго выживавшими рядом, чтобы врать себе насчёт цены друг друга.

Потом она выругалась — страшно, безыскусно и, кажется, от всей души — и отступила на шаг.

— Если ты сдохнешь там без достойной причины, я тебя убью, — сказала она.

— Логика у тебя как всегда прекрасная.

— Иди уже, пока я не передумала и не связала тебя.

Я кивнул Лире. Она ответила мне тем взглядом, которым люди провожают не на смерть, а в расчёт, у которого слишком мало переменных для хорошего исхода.

И я пошёл вниз.

***

Нижний зал уже не был залом в обычном смысле.

Он стал внутренностью катастрофы.

Дым крутился кольцами. Руны вспыхивали и гасли. Каменные плиты ходили ходуном. Сверху сыпался мусор, пыль и мелкий камень. В глубине, там, где ещё недавно я различал лишь контуры, теперь билось нечто, похожее одновременно на человеческую фигуру, столб жара и чёрный разлом в самом воздухе.

Король Пепла.

И Йорген перед ним.

Точнее — между ним и нами.

Бранн действительно добрался до него. Я увидел дварфа у левой арки, на колене, с расколотым щитом и молотом, которым уже невозможно было ковать, но ещё можно было убивать. Он пытался поднять Йоргена, что-то крича ему прямо в лицо, однако за общим гулом я не слышал слов.

Я побежал к центральному клину.

Клин был древним, тяжёлым, наполовину зажатым в камне и покрытым такими слоями ржавчины и рунического нагара, словно столетиями ждал именно этого отвратительного момента. Я схватился за рычаг обеими руками и навалился всем весом.

Ничего.

Только тупая боль в плечах и ощущение, что я пытаюсь сдвинуть собственную судьбу, а не железо.

— Давай же... — прорычал я сквозь зубы.

Сзади донёсся голос Йоргена.

Странно ясный. Не громкий. Но я услышал его сквозь всё.

— Герхард!

Я обернулся.

Он стоял уже без помощи Бранна.

Вернее, не стоял — держался на последней прямоте, какая только может оставаться у существа, разрываемого между древним ключом и собственной волей. Руны на его костях горели так ярко, что от них резало глаза. Король Пепла за его спиной больше не имел лица, но уже почти имел форму, и от этого ужас становился только явственнее.

— Клин! — крикнул Йорген. — Его нужно замкнуть с носителем!

Я не понял.

— Что?!

Тогда он улыбнулся.

И это была самая страшная улыбка, какую я видел в жизни.

Не потому, что в ней было безумие.

Потому что в ней наконец было полное понимание.

— Я и есть недостающая часть, командир, — сказал он очень спокойно. — Без меня печать не сомкнётся.

Бранн резко повернулся к нему.

— Нет.

Йорген даже не взглянул в его сторону.

— Бранн...

— Нет! — рявкнул дварф так, что у меня заложило уши. — Даже не начинай говорить этим тоном, будто всё уже решено!

Йорген наконец посмотрел на него.

И в этом взгляде было столько тихой благодарности, что мне захотелось разбить о стену весь этот зал за одно только существование такой секунды.

— Ты вернулся за мной, — сказал он.

— Конечно, вернулся, ты костлявая скотина! — заорал Бранн, и голос его сорвался на что-то почти дикое. — Ты думал, я дам тебе красиво умереть без свидетелей? Совсем рехнулся?!

Йорген сделал шаг к центральному кругу.

Король Пепла двинулся вместе с ним, как тень, которая наконец нашла родной силуэт.

— Бранн, — сказал Йорген мягко. — Отойди.

— Пошёл к чёрту!

— Я уже почти там.

Это была ужасная шутка. И именно потому у меня вдруг сжалось горло.

Бранн рванулся к нему, но в этот миг свод снова треснул, и между ними рухнул кусок арки, отшвырнув дварфа в сторону. Йорген даже не обернулся. Он шёл к клину, к центральному пазу, к той точке, где механизм ждал не силы, а завершения.

Я понял раньше, чем успел подумать.

— Йорген, нет!

Он остановился рядом со мной.

На мгновение. Всего на одно.

— Прости, командир, — сказал он. — На этот раз я всё-таки должен вернуться.

И прежде чем я успел схватить его, он сам вложил руку — древнюю, горящую, исписанную рунами кость — в паз замыкающего узла.

Мир взорвался светом.

Не огнём. Не магией. Памятью.

Я увидел не глазами, а всем, чем ещё оставался жив: войну, которую не пережил; солдат, замыкающих круг; дверь, захлопывающуюся на тех, кто ещё бился; молодого Йоргена, выходящего наружу с чужой смертью в груди; ложь, сказанную дрожащим голосом; века молчания; вторую смерть; подземелье; нас; все те тихие, упрямые выборы, из которых и складывается человек, даже если от человека у него давно остались только кости и верность.

Король Пепла закричал.

На этот раз по-настоящему.

И Йорген вместе с ним.

Но в крике Йоргена не было ужаса. Только усилие. Последнее. Такое, на котором гнут не металл и не