Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

оборону отдельной строкой, желательно золотыми чернилами и с формулировкой, отражающей масштаб драконьего величия. Но даже с ним всё стало иначе. После того пламени в складском секторе я уже не мог относиться к нему только как к самодовольной проблеме с крыльями. В нём по-прежнему было слишком много мелкой жадности, спеси и искренней убеждённости, что цивилизация держится исключительно на правильном отношении к золоту, но я видел и другое: он остался, когда мог бы панически рвануть в любой безопасный угол, и в решающий миг сделал больше, чем многие очень серьёзные люди в куда более внушительном размере.

Однажды он сам пришёл ко мне в кабинет, вспрыгнул на стол и важно заявил:

— Я требую внести в официальный отчёт точную формулировку: «драконье вмешательство стратегического масштаба».

— Нет, — ответил я, не поднимая головы от бумаг.

— Почему?

— Потому что это звучит как начало очень плохого судебного иска.

— А «огненное воздействие повышенной героичности»?

Я поднял на него взгляд.

— Кранк.

— Что? Я спас склад!

— И обрушил соседний тоннель.

Он возмущённо расправил крылья.

— Это была побочная архитектурная реакция!

— Именно поэтому в официальном отчёте ты значишься как «совладелец, оказавший критически полезное содействие».

Он прищурился.

— Это обидно мало.

— Это юридически безопасно.

— Ненавижу твою любовь к безопасности.

— Это взаимно.

О Йоргене мы всё ещё почти не говорили, но он присутствовал в подземелье иначе, чем любой из отсутствующих когда-либо прежде. Иногда это было в маршруте, который никто больше так точно не выбирал. Иногда — в молчании у нижних постов, где люди по-прежнему снижали голос сами собой. Иногда — во мне, когда я ловил себя на том, что почти поворачиваю голову, собираясь спросить его мнение о перестановке караула, и только через секунду вспоминаю, что больше спрашивать не у кого. От этого воспоминания внутри каждый раз оставался тупой след, как от удара, который вроде бы уже давно пришёлся, а тело всё ещё не хочет верить, что боль — это и есть новая норма.

И вот однажды поздним вечером, когда кабинет был уже более или менее восстановлен, а я сидел за столом и пытался привести в порядок сразу три отчёта, две жалобы и один особенно мерзкий проект нового журнала по учёту нестандартных обязательств, я открыл дверь и увидел на верхней полке слева человеческий череп. Некоторое время я просто стоял, глядя на него так, будто одной силой начальственного раздражения могу заставить мир признать: нет, это уже перебор даже для нас. Череп был обычный и в то же время слишком узнаваемый, потому что тонкие рунические линии у виска не оставляли места для сомнений. Я подошёл ближе, ощущая внутри не страх даже, а какое-то почти обидное, болезненное сжатие, и тихо сказал:

— Нет. Даже не начинай.

Сзади раздались шаги Мары. Она вошла, увидела, куда я смотрю, и остановилась.

— Почему у тебя на полке череп? — спросила она автоматически, а потом сама же осеклась. — Подожди... это...

Я кивнул, не в силах сразу говорить.

Мара подошла ближе, долго смотрела на руны, а потом выдохнула так, будто в ней самой что-то сорвалось.

— Вот ведь упрямая костлявая дрянь, — пробормотала она.

Я коснулся кости пальцами. Холодной, реальной.

— Да, — ответил я. — Похоже, он всё-таки нашёл способ не оставить меня в покое.

— И тебя это, конечно, ужасно раздражает.

Я посмотрел на неё.

— Конечно.

Она скрестила руки на груди и очень внимательно на меня уставилась.

— Врёшь.

Я хотел ответить чем-то привычно сухим, но не смог.

— Да, — сказал я после паузы. — Вру.

Мы не стали убирать череп. Ни в тот вечер, ни на следующий, ни позже. Он просто остался на полке, между журналом артефактов и коробкой с печатями, как будто всегда был частью кабинета, как будто сам кабинет наконец признал, что в подземелье некоторые вещи важнее нормальности. Иногда Мара заходила и машинально бросала на полку быстрый взгляд. Однажды Бранн, увидев его, застыл в дверях так резко, что я сразу понял: сейчас будет либо тишина, либо что-то очень тяжёлое.

— Это... он? — спросил он, и в голосе его не было ни злости, ни грубости, только какая-то почти опасная пустота.

— Да.

Бранн подошёл ближе, долго стоял молча, потом вдруг хрипло сказал:

— Ну и дрянной же у тебя вкус на возвращения.

Я усмехнулся уголком рта.

— Это мой кабинет. Он приходит сюда, потому что знает: здесь хуже всего с покоем.

Бранн глянул на меня искоса.

— А ты доволен.

— Нет.

— Врёшь хуже, чем обычно.

Он ещё секунду смотрел на череп, потом тихо, почти грубо, как будто боялся сказать мягче, добавил:

— Рад, что он... ну... хоть как-то.

Я кивнул.

— Я тоже.

После этого Бранн резко отвернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Но мне почему-то стало легче именно из-за этой неловкой дварфийской полуфразы, в которой было больше настоящего чувства, чем во многих правильных речах.

Прошли недели. Подземелье медленно училось быть собой заново, а я всё чаще ловил себя на том, что привык к черепу на полке почти так же, как когда-то привык к самому Йоргену в коридорах. Иногда мне казалось, будто он смотрит. Иногда — что я уже схожу с ума от недосыпа и отчётности. Иногда я почти говорил вслух какую-нибудь язвительную реплику просто потому, что хорошо представлял, какой сухой ответ услышал бы в прежние времена. Но ничего не происходило.

До той ночи.

Я снова засиделся допоздна. Бумаги лежали передо мной целыми стопками, лампа горела тускло, за верхней шахтой стояла тёмная, глухая ночь, и подземелье, что особенно настораживало, молчало почти мирно. Я разбирал журнал древних аномалий, пытался внести туда последние данные без желания разорвать книгу пополам и в какой-то момент понял, что уже минуту смотрю в одну и ту же строку, совершенно не понимая, что там написано. Я потянулся убавить свет, и именно тогда услышал сухой щелчок.

Замер.

Очень медленно повернул голову.

В одной глазнице черепа тлел тусклый красный огонёк.

На миг у меня внутри всё оборвалось и тут же болезненно, почти дико сжалось обратно. Меня накрыло сразу всем: шоком, облегчением, злостью, неверием и каким-то таким неуместным счастьем, что я едва не рассмеялся прямо на месте. Мир, который столько раз уже пытался нас добить, снова оказался достаточно безумен, чтобы