Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

Как по заказу, дверь снова открылась, и на этот раз внутрь действительно вошёл он.

— Почему у тебя свет? — спросил он. Потом увидел лист. Потом увидел пункт про второго бухгалтера. Потом замер. — Нет.

— Что — нет?

— Нет второму бухгалтеру.

— Почему?

— Потому что я не готов делить архивы с человеком, который ещё не доказал морального права прикасаться к моим ведомостям.

— Фиска, ты только что сам объяснил, почему он нужен.

Он подошёл ближе, прищурился и ткнул пальцем в бумагу.

— Я объяснял, почему мне нужен помощник, а не почему миру нужно ещё одно существо с доступом к реальным цифрам этого места.

— Это называется второй бухгалтер.

— Это называется риск утечки.

Я устало откинулся на спинку кресла.

— Ты понимаешь, что если я не найму тебе подмогу, ты либо сойдёшь с ума, либо начнёшь кусать инспекторов?

— Эти варианты не взаимоисключающие.

— Тем более.

Фиска некоторое время смотрел на лист, потом неожиданно вздохнул.

— Ладно. Но я буду выбирать сам.

— Разумеется, — сказал я. — Иначе ты всё равно отравишь процесс найма на уровне взглядов.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

Он уже собирался выйти, но задержался у двери.

— А ещё, — сказал он, не оборачиваясь, — если ты правда будешь строить нормальную кухню, заложи туда отдельный учёт хранения. После осады я больше не намерен жить в мире, где крупа и алхимические соли временно лежат в соседних ящиках.

— Записать это отдельным пунктом?

— Если хочешь жить — да.

Когда он ушёл, я с некоторым изумлением обнаружил, что улыбаюсь. Наверное, именно так и выглядит жизнь после катастрофы: сидишь посреди полуразрушенного объекта, пишешь список будущих работ, споришь о бухгалтерах и кухонных складах с людьми, которые совсем недавно вместе с тобой смотрели в лицо древней смерти, и именно в этих мелочах вдруг проступает нечто почти невыносимо человеческое.

Следующий пункт я писал уже медленнее.

5. Найти Йоргена.

На этом месте рука всё-таки замерла. Не потому, что Йорген уже был здесь — точнее, какая-то его часть. А потому, что само наличие черепа на полке не давало ответа на главный вопрос. Где он на самом деле? Что от него осталось в глубинном контуре, кроме этого странного возвращения? Что именно удержала печать, а что отпустила? И если его голос, его память, его упрямый сухой разум всё ещё могут говорить со мной через кость и огонь в глазнице, значит ли это, что его ещё можно вернуть дальше, больше, по-настоящему? Или, наоборот, я уже имею дело с последним подарком судьбы, и всё остальное — только моя опасная жадность к невозможному?

Я смотрел на эти слова дольше, чем на все предыдущие.

С полки донеслось тихое:

— Начальник.

— Что?

— Не пиши это как приказ.

Я медленно поднял голову.

— Почему?

Красный огонёк в глазнице чуть дрогнул.

— Потому что некоторые поиски хуже приказов. Они становятся обещаниями.

Я некоторое время молчал, потом ответил так же тихо:

— Возможно, я именно это и имел в виду.

В кабинете стало очень спокойно. Даже слишком. Так бывает лишь в редкие минуты, когда живые и мёртвые, уставшие и упрямые, начальники и те, кто всё равно продолжают считать себя обязанными стоять рядом, внезапно перестают спорить и просто признают существование друг друга без защиты.

Я всё-таки не вычеркнул пункт.

Только дописал рядом:

Не как долг. Как личное дело.

И только после этого перешёл к последнему.

6. Выяснить, почему печать снова начала разрушаться.

Вот это уже был не хозяйственный вопрос, не ремонт, не найм, не план улучшения быта и даже не вопрос личной потери. Это была та самая чёрная глубина, которая никуда не делась после победы. Мы остановили Короля Пепла. Запечатали. Удержали. Выжили. Но, если говорить честно, я уже слишком многому научился, чтобы удовлетвориться красивой формулировкой «угроза устранена». Угроза такого рода не устраняется. Она либо усыпляется, либо откладывается, либо начинает ждать следующего идиота, который полезет не туда с правильной лицензией и недостаточным воображением. Печать не разрушается сама по себе без причин. Кто-то вскрыл старые пути. Кто-то искал глубину. Кто-то понял слишком много. Кто-то, возможно, был только первым звеном в куда более длинной цепи, чем нам хотелось бы верить.

Я сидел, глядя на список, и чувствовал, как вместе с усталостью во мне снова поднимается знакомое, холодное состояние — не паника, не отчаяние, а то самое собранное раздражение, из которого, к несчастью, и состоит большая часть моего управленческого таланта. Пока я жив, пока стоит это подземелье, пока на полке ворчит Йорген, пока Мара ругается, Бранн стучит, Лира считает, Фиска проклинает реестры, а Кранк торгуется с мирозданием, я не имею права сделать вид, что главная беда уже осталась позади. И, возможно, именно это и называется теперь моей работой.

Я уже собирался закрыть список, когда заметил на столе ещё один лист.

Я был совершенно уверен, что его там не было минуту назад.

Он лежал поверх нижнего края карты — тонкий, сероватый, без печати, без официального знака, без пометки о доставке. Просто лист с одной короткой строкой. Я почувствовал, как внутри мгновенно, без всякого предупреждения, всё холодеет. Есть вещи, которые даже после обвала узнаются слишком быстро: неправильное появление бумаги в запертом кабинете, тишина перед чтением и то мерзкое ощущение, что мир снова опередил тебя на один шаг.

— Йорген, — тихо сказал я, не сводя глаз с листа. — Это ты?

С полки донеслось сразу:

— Нет.

И именно его мгновенный ответ испугал меня больше, чем если бы он замолчал.

Я протянул руку, взял лист, развернул.

На нём было написано всего пять слов.

Король Пепла был только первым.

Некоторое время я просто смотрел на эту строку, чувствуя, как по спине очень медленно проходит ледяная волна. Не от неожиданности даже. От узнавания. От того, что это сообщение не пугало новизной. Оно пугало подтверждением. Подтверждением той мысли, которая и без того уже жила во мне с самого момента обвала, просто до сих пор не имела настолько наглой письменной формы.

За спиной тихо открылась дверь. Вошла Мара.

— Ты чего застыл? — спросила она, потом увидела моё лицо и сразу посерьёзнела. — Что случилось?

Я молча протянул ей лист.

Она прочитала. Выругалась. Очень тихо.