Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

— Ты собираешься прибить сюда весь арсенал? — спросил я.

Он не обернулся.

— Нет. Только всё, что не успел прибить в прошлый раз.

— Бранн...

Он резко повернул голову.

— Не начинай.

— Я вообще ещё ничего не сказал.

— Вот именно. Я уже знаю этот тон.

Я помолчал, потом подошёл ближе.

— Ты спас нас у ворот.

Он фыркнул.

— А Йоргена — нет.

Эти слова прозвучали так глухо, что я почувствовал, как внутри что-то сжалось.

— Ты вернулся за ним.

— И что? — зло бросил Бранн. — Много пользы. Вернулся, посмотрел, как он идёт умирать правильно и с этим своим спокойным лицом, которого у него, между прочим, вообще не должно было быть! Прекрасное утешение.

Я опёрся плечом о стену и некоторое время молчал.

— Он знал, что ты вернёшься, — сказал я наконец.

Бранн сжал рукоять молота.

— Да знаю я! Вот что бесит больше всего.

Он ударил по пластине так, что искры брызнули в сторону.

— Он же специально посмотрел на меня так... будто всё уже решил, а мне остаётся только быть свидетелем. Ненавижу это.

— Я тоже, — признался я тихо.

На этот раз Бранн ничего не ответил. Только ещё раз ударил по металлу, уже точнее, спокойнее, и мне показалось, что в этом звоне есть всё, чего мы оба не умеем говорить.

Лира работала не меньше, но по-другому. Её усталость была тише и потому опаснее. Она почти не жаловалась, но становилась всё резче, если кто-то мешал, и временами я ловил в её взгляде ту особую пустоту, которая бывает у людей, однажды слишком близко заглянувших в собственные пределы. Я пришёл к ней в лабораторию, когда она сортировала уцелевшие ампулы, и остановился в дверях, увидев, как у неё дрожат пальцы.

— Ты когда в последний раз спала? — спросил я.

Не поднимая головы, она ответила:

— Если скажу правду, ты начнёшь вести себя как заботливый начальник, а это всегда подозрительно.

— Лира.

Она всё-таки взглянула на меня и устало усмехнулась.

— Хорошо. Немного. Не достаточно. Но не из-за тебя. Из-за того, что мне всё ещё снится, как руны трещат под рукой, а я думаю, успею ли удержать их ещё на полминуты.

Я подошёл ближе.

— Ты удержала.

— Да, — сказала она. — И именно это хуже всего.

Я нахмурился.

— Что?

Она поставила ампулу на стол слишком осторожно, как будто та была не стеклянной, а состояла из её собственных нервов.

— Понимаешь, когда расчёт не сходится, это страшно. Но понятно. А когда он сходится на грани и ты видишь, что твоя смесь, которую в мирное время стоило бы немедленно закопать и забыть, действительно держит древнюю магическую конструкцию, пока рядом рушится подземелье... после этого уже труднее притворяться, что ты просто занимаешься наукой.

Я не сразу нашёл, что ответить.

— И что ты теперь занимаешься?

Лира посмотрела на меня долго, устало и прямо.

— Ответственностью. К сожалению.

— Сочувствую, — сказал я.

Она вдруг тихо рассмеялась.

— Ты всем сочувствуешь именно так, будто оформляешь дополнительную нагрузку.

— Это мой управленческий стиль.

— Ужасный стиль.

— Но эффективный.

— Вот что в тебе особенно раздражает.

С Марой всё было ещё сложнее, потому что Мара, в отличие от остальных, слишком хорошо умела прятать усталость за привычной резкостью. Она всё чаще задерживалась в штабе, хотя могла бы давно уйти спать или в обход, и я делал вид, будто не замечаю, как сама уже неосознанно выбирает стул поближе к моему столу, а не к двери. Однажды ночью, когда мы вдвоём проверяли обновлённые схемы постов, она вдруг спросила:

— Ты вообще собираешься когда-нибудь признать, что почти сдох внизу?

Я поднял голову от карты.

— Очень ласковое начало разговора.

— Отвечай.

— Собираюсь. Когда закончится поток отчётов.

Она скривилась.

— Ты невозможен.

— Мне так уже говорили.

— Я серьёзно, Герхард.

Я отложил перо.

— Я тоже. Да, я почти там остался. Да, мне было страшно. Да, если бы не Йорген...

Имя повисло между нами тяжело и открыто. Впервые за долгое время никто из нас не отвернулся от него.

Мара медленно выдохнула.

— Я до сих пор злюсь, что ты пошёл вниз.

— А я до сих пор злюсь, что ты не послушалась бы, даже если бы я приказал остаться наверху.

— Конечно, не послушалась бы.

— Вот и видишь. Мы оба ужасны.

Она невесело усмехнулась.

— Это, наверное, и держит эту дыру в камне.

— Очень обнадёживающая философия.

— Зато честная.

Потом она вдруг стала серьёзной.

— Я тогда правда думала, что не вытащу тебя.

Я ничего не сказал сразу, потому что в голосе у неё было нечто такое, к чему я всё ещё не умел прикасаться без внутренней неловкости.

— Но вытащила, — сказал я наконец.

— Да, — тихо ответила она. — И лучше бы тебе не заставлять меня делать это слишком часто.

Фиска, как и положено, переживал всё через порядок. Он завёл новую полку с надписью «послеапокалиптические долги», начал вводить отдельные ведомости на восстановление, ругался на каждую потерянную бочку так, будто речь шла о прямом покушении на цивилизацию, и, видимо, именно в этом находил свой способ удерживаться в равновесии. Когда я однажды спросил, как он вообще себя чувствует, он даже не поднял глаз от реестра.

— Зависит от того, как именно ты хочешь это учитывать, — ответил он.

— Как человек.

— Отвратительно. Как бухгалтер — бодро.

— Очень тревожное разделение.

— А у нас теперь всё тревожное.

Я сел напротив него.

— Ты понимаешь, что без тебя мы бы не только не выжили, но ещё и официально были бы виноваты?

Он поморщился.

— Не говори такие вещи с утра.

— Почему?

— Потому что тогда мне придётся либо смущаться, либо просить надбавку. А ты не любишь ни того, ни другого.

— Справедливо.

Он перелистнул страницу и всё-таки добавил тише:

— Без тебя тоже, если уж на то пошло.

Я посмотрел на него внимательно.

— Ты сейчас проявил человеческое чувство?

— Нет, — сухо сказал Фиска. — Это была временная описка.

Кранк, конечно, оставался Кранком. Он с огромной настойчивостью требовал официально признать его вклад в