Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

Рядом со мной Лира пробормотала:

— Это была ужасная метафора.

— Зато искренняя.

Йорген едва заметно качнулся.

Я увидел это первым.

И сразу понял: времени у нас меньше, чем хотелось бы.

— Сейчас, — тихо сказал я.

Лира подняла руку. В глубине боковых шахт Бранн должен был в этот момент уже бить по освобождённым стопорам. Кранк, с мрачностью государственного масштаба, ждал сигнала у верхнего канала. Гоблины задвигали малые заслонки. Новички и герои, которым выпала сомнительная честь участвовать в величайшей дурной затее моей жизни, тянули рычаги вентиляции.

И старое подземелье наконец вспомнило, что когда-то его строили не только для прибыли.

Сначала пришёл звук.

Глубокий, металлический, почти подземный рёв огромных цепей, которые после долгого молчания снова взяли на себя работу. Затем дрогнул воздух. Где-то в стенах пошли тяжёлые ходы противовесов. Камень застонал. Из боковых щелей повалил первый слой дыма — серый, плотный, с едким запахом соли, трав и чего-то такого, от чего у меня моментально запершило в горле.

— Пошло! — крикнула Лира. — Ещё немного! Не сбивать тягу!

Король Пепла впервые изменил тон.

— Что ты делаешь?

— Ошибаюсь масштабно, — ответил я. — Это мой лучший навык.

Йорген вздрогнул всем телом.

Голос позади него стал ближе, плотнее, как будто сам дым действительно начинал стягивать нечто бесформенное в контур.

Лира бросила вторую смесь. Из верхней шахты ударил поток воздуха, и серый дым резко пошёл вниз кольцом, смыкаясь по камере. Руны на старых стенах вспыхнули одна за другой — сначала тускло, потом всё ярче, как больной, которого насильно заставили вспомнить, что он ещё жив. Бранн заорал что-то неразборчивое, и тут же с грохотом начали сходиться боковые створки.

— Кранк! — крикнул я.

В ответ сверху донёсся крайне оскорблённый драконий рёв, а затем в шахту ударило пламя.

Не огромное, не сказочное — Кранк был всё же не древним чудовищем из песен, а конкретной мелкой заразой с хорошим дыханием и большим самомнением. Но этого хватило. Жар влетел в дым, и тот вдруг изменился: стал гуще, темнее, вязче, будто сам воздух решил застыть.

Король Пепла закричал.

Это был не человеческий крик. Не голос. Не звук вообще в привычном смысле.

Скорее внезапная трещина в памяти, как будто кто-то разом разорвал старую присягу, захоронение, приказ и погребальный костёр.

Йорген упал на одно колено. Руны на его костях ослепительно вспыхнули. Дым вокруг него пошёл спиралью.

— Держи! — крикнул я. — Держи, чтоб тебя!

Не знаю, к кому именно относился этот приказ — к нему, к себе, к механизмам или к самому подземелью.

На миг мне показалось, что план действительно срабатывает.

Сознательно или нет, Король Пепла стягивался в форму. Руны замыкались. Створки почти сошлись. Дым и жар делали своё дело. Даже Йорген, стиснувший собственную древнюю суть до последнего предела, всё ещё оставался на границе, не позволяя узлу пройти дальше.

А потом подземелье содрогнулось так, что я едва устоял на ногах.

Где-то далеко сверху рухнуло что-то тяжёлое. За спиной посыпались камни. Слева пошла трещина по стене — сначала тонкая, потом мгновенно расширившаяся до такой степени, что из неё ударила старая пыль и горячий воздух.

Лира побледнела.

— Нет...

— Что ещё? — рявкнул я.

Она смотрела не на нас — на руны.

— Контур слишком глубоко врос в основание! — крикнула она. — Если он схлопывается, он тянет за собой не только его — он тянет весь старый каркас!

Бранн откуда-то из дыма выдал такую ругань, что половину слов я не распознал, но смысл был ясен и без перевода.

— Герхард! — донеслось сверху от Мары. — У нас трещины по главной шахте! Всё идёт ходуном!

И именно тогда я понял весь масштаб собственной гениальности.

Мы запустили ловушку.

И она действительно начала работать.

Только вместе с Королём Пепла в неё теперь начинало проваливаться всё подземелье.

***

Мир редко рушится благородно.

До этого дня я, как и всякий человек с некоторой склонностью к воображению, мог ещё позволить себе в глубине души остатки тех красивых представлений, которые прилипают к слову «катастрофа» из старых песен, хроник и плохо написанных легенд. В них стены трескаются величественно, враг воет из бездны, люди принимают судьбоносные решения с ясным лицом, а последняя жертва обязательно совершается в светлом, почти очищающем ужасе, как будто вселенная, по крайней мере, уважает тех, кого убивает.

На деле обвал начинался с пыли в зубах.

С кашля.

С того мерзкого звука, с каким камень вдруг перестаёт быть стеной и становится просто массой, решившей двигаться вниз.

С чужих криков, которые обрываются не потому, что люди проявляют мужество, а потому, что им в горло летит мелкая известь.

С резкого понимания, что все твои планы, даже если они срабатывают, всё равно имеют отвратительную привычку делать это не в ту сторону, в какую ты рассчитывал.

Когда нижний зал содрогнулся второй раз, я уже не тратил ни мгновения на те чувства, которые в нормальной жизни принято считать человеческими. Страх, сожаление, восхищение собственным безумием — всё это можно было отложить. Осталось только действие. Кричать, двигаться, считать, кого ещё можно спасти, а что уже погибает независимо от нашего отношения к этому факту.

— Всем наверх! — заорал я так, что у самого в ушах зазвенело. — Гражданских выводить по северной лестнице! Не через главный пролёт — он пойдёт первым! Фиска, учёт на ходу, не смей никого терять в списках! Мара — мобильную группу к банкетному залу, чтобы не затоптали друг друга! Лира, если можешь хоть на минуту удержать руны — держи! Бранн...

Я осёкся.

Потому что Бранна рядом уже не было.

Он исчез в пыли раньше, чем я успел повернуть голову, и одно только это уже означало беду. Дварфы не бросают место, где механизм ещё можно спасти, если только не решили, что спасать нужно не железо.

Верхние коридоры ответили хаосом.

Люди бежали. Кто-то тащил ящики. Кто-то — детей тех самых гостей, из-за которых я уже несколько раз готов был проклясть институт семейного досуга. Новички, ещё вчера переносившие мешки и воду, теперь тащили на себе раненых, лампы, свёртки с записями и, почему-то, одну деревянную фигуру из бывшего банкетного зала, которую никто не имел права сейчас спасать, но которую всё-таки зачем-то спасали. Гоблины визжали, ругались, спорили о правильной очередности эвакуации и при этом работали как одержимые, потому что