Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

В 1968 г. Илья Крамов в издательстве «Детская литература» выпустил книгу о Ларисе Рейснер «Утренний ветер».

В 2008 г. в издательстве «Молодая гвардия» в серии ЖЗЛ вышла монография Галины Пржиборовской «Лариса Рейснер». Книга весьма информативная, но, как отметил критик, «автор постоянно отвлекается от главного героя. А “хозяина” — главного героя — не видно». Кто-то написал, что эта книга — «история столкновения Серебряного века с октябрьским айсбергом». Во многих отзывах Ларису Рейснер именуют первой русской феминисткой. Ну, что ж, каждый из критиков по-своему прав.

Лариса Рейснер — это история молодой, красивой и умной девушки, оказавшейся в гуще всех событий бурных 1910–1920-х годов. Близкое знакомство с лучшими поэтами, политиками, революционерами всех мастей, участие в кардинальных событиях — борьба за Волгу и Каспий, событиях в Афганистане и Германии сделали её жизнь предельно интересной.

По жизни Ларисы можно изучать историю Серебряного века, историю Гражданской войны, историю становления Советской России в 1920-х годах и т. д., и т. п.

Разумеется, нельзя и переоценивать роль Ларисы Рейснер в истории России — это не Ленин или Троцкий, не Колчак или Деникин и даже не Софья Перовская.

Я бы сравнил жизнь Ларисы Рейснер с историей Андрея Болконского, введенной Львом Толстым в роман, чтобы изнутри показать жизнь высшего света России, сражения под Аустерлицем и Бородино, дипломатов в Вене, барские усадьбы и т. д.

Приложения

Рейснер Лариса Михайловна

Князь Сергей Петрович Трубецкой

Князь Трубецкой, глава заговора 14 декабря, избранный диктатором и облечённый всею полнотою революционной власти, проснулся рано, после мучительной ночи, в течение которой «тоска души не давала ему сна».

Сколько раз в продолжение этих часов, предшествовавших перевороту, забывшись минутной дремотой, убаюкивал себя князь последней, до боли радостной надеждой: всё мираж, бред, всё пустой призрак, который рассеется с первым утренним лучом, проникшим в комнату сквозь задернутый занавес, с первым осторожным стуком чайных ложечек в соседней комнате. Но уже камердинер без шума внес чашку утреннего шоколада, а страшное, от чего метался Сергей Петрович целую ночь, стало давить его ещё сильнее своей серой утренней наготой. 14 декабря наступило, и он, полковник князь Трубецкой, дежурный штаб-офицер 4-го гвардейского корпуса, не сегодня-завтра флигель-адъютант, счастливейший супруг, краса петербургских салонов, приглашенный сегодня обедать не то у сардинского министра, не то у графа Лебцельтерна, должен сейчас вылезать из теплой постели и ехать куда-то на площадь в холод, ужас, неизвестность, чтобы встать во главе взбунтовавшихся солдат и цареубийц, которых искренне ненавидел.

Князь почувствовал вдруг, что запутался бесповоротно, погиб. Этот заговор, который он с таким старанием и ловкостью отодвигал в неопределенное будущее, расстраивал и предупреждал, помимо его воли и желания стал наконец реальностью, надвинулся вплотную. За окнами уже разлился бледный свет того «сумрачного декабрьского петербургского дня», который вошёл в историю как день восстания 14 декабря.

Который час? Семь. Смертная тоска охватила князя. В шесть часов полки должны были присягать. Значит, те из них, которые не присягнули, уже на улице, уже идут к сенату, уже делают что-то непоправимое, что всем им будет стоить эполет, чести, может быть, головы. Пустая детская надежда ещё раз потешила его: а вдруг ничего не будет? Солдаты мирно присягнут, он, Трубецкой, поедет во дворец представляться новому государю. Только бы миновало это ужасное 14 декабря. Завтра же общество будет распущено, уничтожено навсегда. Сергей Петрович вообразил весёлый огонь камина, в котором мгновенно сгорят все эти ужасные проекты конституции, списки членов, их адреса, их имена. Ему стало тепло от воображаемого костра и при розовом его отблеске открылась перспектива блестящей карьеры, бальных зал, приемных покоев. Скорее бежать к Рылееву, убедиться, что никакого восстания нет.

Рылеева Трубецкой застал ещё в постели и был «несказанно рад». Разговора ни о предшествующем вечере, ни о предполагавшемся на сей день не было. Сердце князя несколько отошло; он стал надеяться, что всё пройдёт тихо. Наконец Рылеев простился и вышел в сени. Пущин у самого порога повернулся, и, стоя так близко, что глаз некуда было спрятать, спросил диктатора в упор:

— Однако, если что будет, то вы к нам придёте?

У Трубецкого не хватило духа сказать нет.

— Ничего не может быть. Что же может быть, если выйдет какая рота или две?

Но Пущин продолжал стоять на своём.

— Мы на вас надеемся!

С тем и вышел.

После сих слов Пущина Трубецкой стал более бояться, что будет ещё что-нибудь… Боялся, что если они придут на Сенатскую площадь, то придут и за ним. А потому, накинув шинель, князь Сергей Петрович убежал из дому. Первые колонны восставших только успели дойти до Сенатской площади и построиться в трагически неподвижное каре, которое смогли сдвинуть с места только пушки, а человек, в руках которого соединялись все нити заговора, уже предал движение. В течение долгих часов, пока там, на площади, леденея от холода, не зная, что делать без плана, без вождя, без малейшего руководства, отрезанные от города все сужающимся кольцом верных царю войск, стояли и стыли шеренги восставших солдат, диктатор, подгоняемый страхом и угрызениями, скакал на извозчике от штаба к штабу, из канцелярии в канцелярию, от одного дежурного генерала к другому, выспрашивая, робея, не смея нигде остановиться, пока не укрылся где-то в министерских закоулках — в пыльной и пустой комнате курьеров.

Уже оправившийся от первого испуга, собравший кое-какие войска, шедший с ними к площади царь заметил князя, жавшегося возле подъезда главного штаба. Сергей Петрович забегал туда в надежде, что среди всеобщего переполоха ему удастся где-нибудь незаметно присягнуть на верность новому императору. «На случай, что откроется, — рассчитывал князь, — то мне поспешность моя к принятию присяги во что-нибудь вменится». Во все время блужданий чувство острой ненависти не покидало Трубецкого, пронизывая его от пробора до кончика лакированных сапог.

Проклятый остзеец Пестель! Не будь его, ничего бы не случилось! Все удручающее, опасное, все, что ночной тенью мрачило солнечную дорогу Сергея Петровича, разрушило уют его жизни и в течение десяти почти лет заставляло совершать нелепые, скверные, непоправимые поступки, — все связано с именем этого человека. Мальчишками познакомились они с Пестелем. Ну, были бредни где-то в походной палатке, в чужих краях, где самый воздух пропитан дерзостью. Зачем надо было заносить на бумагу всю эту болтовню, кроить из нее уставы тайных обществ, каждое неосторожное слово, как бабочку булавкой, пришпиливать каким-нибудь ехидным параграфом. В либеральном весеннем воздухе Европы так много порхало этих прекрасных и