Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

class="p1">Но прежде всего надо было прекратить вербовку новых членов, на которых опирался Рылеев. Трубецкой настоял на том, чтобы «не брать пустой молодежи, которая будет только болтать, кричать и наделает шуму… Но чтобы искать людей солидных, постоянных и рассудительных, на которых бы можно надеяться».

Затем Сергей Петрович обезопасил себя со стороны нелегальных писаний. Всеми силами настаивал он, что «ничего не должно писать и распускать такого, которое от чьей-либо неосторожности может причинить вред кому из членов общества и открыть самое его существование. Можно писать различные замечания й рассуждения касательно просвещения, нравственности… Но оные должны быть писаны так, чтобы не могли нанести писавшему каких-либо неприятных последствий. Так и было тогда положено».

Под давлением южан из-за границы выписали ручной литографский станок. Князь приготовил этой адской машине смиренную и, увы, бесславную будущность. Она не породила ни одной прокламации, не запятнала себя ни памфлетом, ни воззванием. 25 декабря Трубецкой так показывал высочайшему комитету: «Сего станка до сих пор у меня никто не требовал, и он ещё и теперь лежит у меня неразвёрнутый. Его можно найти возле печки в комнате жены моей, где ванна».

Молодые буржуазные политики и Рылеев с ними не меньше Трубецкого боялись народной, массовой революции. В этом пункте обе фракции сходились, и взгляды свои формулировали с удивительной отчетливостью.

«Бедняк по чувству справедливости может сказать богатому: удели мне часть своего богатства. Но если он, получив отказ, решится, по тому же чувству правды, отнять у него эту часть силою, то своим поступком он нарушит самую идею справедливости, которая в нем возникла при чувстве своей бедности». И отсюда Оболенский выводил совершенно последовательно: «Есть ли право превращать эволюцию в революцию?» Насчёт эволюции Рылеев не сдавался, спорил целые ночи напролёт. Но от агитации, от издания нелегальных листков, сатирических песен и стихов для народа отказался навсегда. Договорились на том, «чтобы на нижних чинов влияния не иметь до окончательного решительного действия как для безопасности общества, так и почитая излишним открывать нижним чинам тайну цели нашей».

Но настоящая борьба за «тихую, бесшумную» революцию началась с приездом Пестеля.

Глава Южного общества побывал в Петербурге, чтобы добиться полного организационного и идеологического слияния обоих обществ, договориться о скором и одновременном выступлении, о составе директории, которая должна будет занять место свергнутого правительства, о системе выборов в Учредительное собрание, об освобождении крестьян с землею, — словом, оказалось, что у Пестеля не только готов план переворота, но есть армия, и очень сильная, которую он в любой момент может мобилизовать. Сергей Петрович сумел скрыть ужас, который ему внушали и конституция Пестеля, и его сношения с революционными обществами Польши, и намерение создать народную милицию из солдат военных поселений. Пестель был осторожен. Надо было избежать острых разногласий с ним, иначе кто мог поручиться, что этот выскочка через головы князей не заведет непосредственных связей с петербургскими полками, «найдёт средства завести здесь отделение, которое будет совершенно от него зависеть и которого действия будут уже тогда сокрыты». Порвать с Пестелем значило всецело отдать дело «преобразования государства» в руки мелкого дворянства, людей, служащих в крупных банках и торговых конторах, литераторов и вообще каких-то разночинцев. Нет, Трубецкой решил инициативы из своих рук не выпускать ни под каким видом. А посему «должно было с ним притвориться… иногда показывать, что входишь в некоторые его виды». Узнать, какими средствами он, Пестель, «хочет всего достигнуть», «не допускать усилиться, но стараться всевозможно ослабить». И только в крайнем случае, если бы движение стало расти через голову, если бы вожжи оказались выбитыми из рук и революция понесла, из двух зол выбрать меньшее, то есть «прибегнуть к единственному средству обличения его перед высшею властью».

Сначала Пестель не совсем попался в ловушку. С Трубецким спорил, о многом умолчал, с Рылеевым говорил совершенно уклончиво и разошелся в гневе. Но поразительный политический инстинкт, какое-то азиатское чутье подсказали Трубецкому, за какими конкретными предложениями южан скрывается самая серьёзная опасность. Уступив в мелочах, Сергей Петрович со всей силою ударил по проекту объединения обоих обществ, понимая, что объединение это непременно кончится созданием крепкой централизованной политической партии; аристократическому меньшинству будет зажат рот, и тогда уж не остановить «гибельных происшествий». В конце концов Пестеля надули. Ему оставили все страшные слова, все кровавые принадлежности революции: и царей, восходящих на эшафот, и республику в красном колпаке. За эту бутафорию Пестель заплатил отказом от объединения и обещанием ничего не предпринимать без Петербурга. Кибитка его ещё не доскакала до Тульчина, а в Петербурге снова набирали членов общества, не заикаясь им ни о какой республике.

Вскоре вслед за Пестелем отправился на юг и сам Трубецкой. Он перевелся в Киев и здесь окружил Южное общество густой сетью шпионов и провокаторов. Оболенскому, на которого Пестель вначале произвел сильное впечатление, «предложено было сохранить его связь с Пестелем, соблюсти доверенность, которую он имел». Бестужев и Тизенгаузен, долго сторонившиеся общества, «не хотев более иметь никаких подобных связей», вступили в него со специальной целью иметь наблюдение за Пестелем. С той же целью мобилизован был Швейковский, — словом, со всех сторон Пестеля облепили соглядатаи и доверенные люди Сергея Петровича. За Петербург Трубецкой мог быть совершенно спокоен. Там прыгали вокруг Якубовича. Целая организация занималась тем, что удерживала «злодея» за руку, которую тот беспрестанно подымал на государя. Совершенно неожиданно появилась в петербургских салонах эта фантастическая личность, этот горец с решительным характером и черной повязкой на голове, праотец всех будущих Грушницких. Мрачная слава совершенных подвигов сопровождала его повсюду. Члены тайного общества заинтересовались Якубовичем и открыли ему глубину собственных намерений. Блистая очами, герой придал, однако, всему делу неожиданный оборот. «Господа, — сказал он, — признаюсь: я не люблю никаких тайных обществ… Один решительный человек полезнее всех карбонариев и масонов. Я жестоко оскорблен царем! Вы, может, слышали? — Тут, вынув из бокового кармана полуистлевший приказ о нем по гвардии, он продолжал все с большим и большим жаром: — Вот пилюля, которую я восемь лет ношу у ретивого. Восемь лет жажду мщения!» Сорвавши перевязку с головы, так что показалась кровь, он сказал: «Эту рану можно было залечить на Кавказе, но я этого не захотел и обрадовался случаю хоть с гнилым черепом добраться до оскорбителя. Наконец я здесь и уверен, что ему не ускользнуть от меня. Тогда пользуйтесь случаем, созывайте ваш великий собор и дурачьтесь досыта». Слова его, голос, движения, рана произвели сильное впечатление… С тех пор начались для Рылеева мутные дни. Ежедневно Якубович придумывал новый план мести, один страшнее