Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

радостях бросился вон из камеры смертников, — этой пары ночных туфель, забытых в Трубецком бастионе, — ничего, никаких следов «перелома». Измена с первых же дней принимает характер мирной, нормальной службы. Провокатора подсаживают к товарищу Гринберг, ещё к нескольким товарищам. Он начинает с ними перестукиваться и об услышанном усердно сообщает, прикрывшись, на всякий случай, фамилией своего друга и сподвижника, рабочего Тихонова, которого потом долгие годы преследует подозрение в провокации. Когда человек становится шпионом, для него нет больше границы между «можно» и «нельзя». Одного продать или всех — принципиальной разницы нет. Но и в этой кромешной ночи есть свои оттенки. Ползает человек в грязи и свалится, не может дальше, лежит и воет зверем. Писал же Рысаков, тоже предатель; что не все равно, каким оружием убивать: ножом хуже, задушить — лучше, потому что крови не видно. Это утешение очень жалкого человека, как в подушку, зарывшего голову в толстые тюремные стены, лишь бы не видеть «их», лишь бы не слышать о «них».

Окладский спокоен. Вызванный после первомартовского покушения в охранку, он свои трупы опознает, осматривает и называет. Нигде в докладах директора департамента не говорится о сопротивлении, о дурноте, о колебаниях.

Такой же, как всегда. Такой же в двадцать лет, как здесь на суде в шестьдесят шесть. Спокоен, деловит, если не совсем умен — то смышлен очень, а главное, прост, без трагедий, без нервов, без угрызений. Идеальный слуга. Готовый, воспитанный агент.

Не удивительно, что товарищ Кон относит предательство Окладского не к моменту его ареста, а к гораздо более раннему периоду. Слишком готовый человек, слишком законченный охранник сразу вылупился из террориста, какой-то новорожденный, явившийся на свет со знаком архангела Михаила и сразу же, вместо всех прочих детских игр, засвистевший в полицейский свисток. Вещь небывалая в охранном отделении: едва вынутый из петли цареубийца назавтра становится своим человеком, непосредственно сносится с прокурором — директором департамента — министром внутренних дел. И Рысаков предавал, — повесили же его вместе с его жертвами. Гольденберг предавал, но кто от Плеве до Лорие считал бы его своим человеком? Азеф предавал, — ему из крупных жандармов никто руки никогда не подал — великий был предатель, а в кабинете Лопухина стоял у дверей, не смея подойти к письменному столу, нужно было — в ногах валялся и руки ловил целовать, а Лопухин его, Азефа, тыкал. Окладского же за все годы службы никто иначе не назвал как на «вы». Его уважали.

Он прожил долгую и счастливую жизнь. Свое дело продолжал спокойно, честно, изо дня в день, от 20-го до 20-го, из десятилетия в десятилетие, как гусеница переползая с одного молодого листа на другой, объедая один и начиная свежий. Что услуги, оказанные им, огромны, беспримерны, — не знал, оценить их не умел, иначе не попросил бы себе жалованья 40 руб. в месяц, как было па Кавказе. Уж сам Дурново назначил ему полтораста.

Дело Окладского маленькое: объедать молодые листки. Гусеница не знает и не обязана знать, что под ней: капустный лист или самые драгоценные свежие побеги. Её дело — жрать и доносить о сожранном. Но гусеница распухает в танк, гусеница палачествует, гусеница опустошает целые поколения, гусеница оставляет за собой мёртвые поля и сотни виселиц, если у неё в маленькой круглой головке со спрятанными глазами, в кругленьком черепе, как паук в углу, сидит мохнатая, многорукая память. Кого хоть раз видел — хлоп. Никогда не забудет. Кого хоть раз видел — узнает через полвека. Куда бы ни бежал преступник, сколько бы ни бежал, по тюрьмам, по архивам, по обрывкам чьих-то оброненных слов, по запаху и звуку, а гусеница-танк все-таки до него доползет. Доползет, узнает и слопает. Уже стоял одной ногой в могиле, а никого и ничего не забыл. Год своей женитьбы Окладский не мог вспомнить или вспомнил с трудом, зато все, относящееся до «дела», как на полке, как на ладони. Крыленко запнется, Щёголев на минуту задумается, Окладский тут как тут: встанет, назовет №, год издания, страницу, имя, отчество.

Теперь, когда придуманы радио, кино, пластинка, записывающая человеческий голос, — Окладский устарел. Но в своё время он заменял охранке беспроволочный телеграф и фонограф, армию статистов и целый полк съёмщиков, этот человек, выдававший людей, виденных один раз и чуть не в детстве. Настоящий Голем охранного отделения, механический человек из проволоки и картона, с чужой бумажкой, вложенной в рот, выпала бумажка — и нет человека. Свалил 1917 год охранку, и гусеница, никем не управляемая, упёрлась лбом в стенку, беспомощно завертела колёсами, растерялась, сама себя выдала.

Необычайно интересна жизнь Окладского после февраля 1917 года. Революция у него отняла всё. Приобретённый полувековым предательством домик в Луге, 150 руб. жалованья, покойную старость. Революция заставила читать Окладского «Былое». Сидя в своем захолустье, он из № в № мог наблюдать, как до него добирается рука следователей, как наконец нашли первые улики, как разматывается узловатая и кровавая нить его предательств. Бежать? Куда? Без денег и, кроме того, маленький домовладелец (а за эти годы Окладский успел стать мелким собственником, рантье охранного отделения, почётным потомственным гражданином от провокации, да ещё шестидесяти лет от роду), не очень-то побежишь! Такие люди предпочитают прятаться, их сила в умении выждать и приспособиться. Окладский дважды поступал на советскую службу, тут, может быть, впервые, исполнитель, Голем, говорящая машина, всю жизнь жившая чужой волей, делает героическую попытку стать человеком. Не по чьему-либо велению, не по приказу Судейкина или Дурново — сам добровольно читает рабочим газету «Руль», читает «Руль» и снижает заработную плату, беседует, агитирует и развращает. Можно себе представить, как этот шпион с билетом профсоюза в кармане, ставленник Советской власти, читающий «Руль», как он повышал производительность труда! С каким глумом, с каким злорадством. Рабочие ничего не знали, ни о чем не догадывались, но вместо того чтобы устроить погром коммунистов или забастовку, неизменно бежали в ГПУ. От зловония, от тайной подлости, от трупного душка, которым отдавало каждое выступление Окладского, так и не удалось ему спровоцировать массы: из профсоюза выгнали, с железной дороги выгнали. Затем, цепляясь за место и заполняя анкету, Окладский назвал себя старым народовольцем, каторжанином. Одновременно бегал к дочери Дурново, ныне кухарке, и искал работы. На этой анкете был разоблачён.

Сорок лет тому назад Окладский без сожаления предал «Народную волю», предал Желябова, Перовскую, Кибальчича, Баранникова, Якимову, десятки других — почти все они были повешены, сгнили по тюрьмам или сошли с ума, как несчастный Арончик. Зато своих друзей из охранного отделения,