Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

половины которых нет уже в живых, которым его откровенность не принесла бы никакого вреда, — Окладский не выдал пролетарскому суду. А не пощадил живого Желябова. Но Дурново, про которого даже царь писал «убрать эту свинью», Дурново, который вместе со своим швейцаром брал взятки с посетителей и после приёма делил трешницы, — его Окладский пожалел. Ведь давно сгнили эти генералы и провокаторы, прокуроры и министры, что им разоблачение? Три дня революция вынуждала их у старого шпиона, чтобы пополнить список своих жертв, чтобы собрать их кости, зарытые по крепостным пустырям, чтобы извлечь на свет потерянные, забытые имена. Отказал. Не только ничего не выдал — отрицал заведомые факты, самые очевидные документы и подписи. Мелочный торговец человечиной, построивший себе дачку на крови народовольцев, то заборчик, то крышу, то сарайчик чинивший за счёт новой партии проданных людей, так жадно любивший жизнь, на все готовый, лишь бы не петля, — этот человек героически лгал, спасая и выгораживая призрак, тень своих прежних господ.

Наконец его последнее слово: старик делает несколько слепых шагов, натыкается на стол — и читает с листка. Ничего не назвал. Ничего не сказал. Слепая гусеница с вылущенными мозгами, послушно топтавшая поля жизни, вдруг встала на дыбы, проявила мужество и верность. Между тем Окладский — рабочий, Окладский — рабочий, которого научили делать стойку на людей революции. Рабочий, превращенный в охотничью собаку, в борзого пса из своры Третьего отделения. Рабочий, всю жизнь травивший свой класс и решивший умереть за человека с арапником, за хозяина, который его кормил и учил новым штукам. Рабочий, решивший умереть за самых страшных врагов своего класса, умереть, в последний раз с благодарностью и любовью лизнув руку в белой жандармской перчатке — руку мертвеца[85].

[1925]

Рейснер Лариса Михайловна

Против литературного бандитизма

Принято считать, что настоящий талант не боится критики. Чем больше его бьют, дергают, подстригают и уничтожают и чем неосновательнее это битье, дерганье и истребление, тем для него, таланта, лучше. Писатель, дескать, закаляется и растет в борьбе. Он похож на карася, который любит, чтобы его ели в сметане. Кажется, давно пора положить конец этой сказке. Не всякое дарование подается с крепкими костями, и не всякий творческий аппарат можно безнаказанно гнать вперед пинками. Многое бьется и ломается на футбольном поле критики, многие сходят с него с навсегда поврежденными мозжечками.

И великие имена, которые непременно приводятся, когда спор писателя и критика докатывается наконец — старой, до бесконечности избитой дорожкой — до этого места, — и великие имена не доказательство. Глупость критики не заставила замолчать ни Золя, ни Пушкина, ни Верхарна. Но кто же может подсчитать душевные силы, истраченные на то, чтобы локализовать и обезвредить ненужные раны? Кто вообще возьмет на себя смелость судить о том, сколько вещей осталось ненаписанными и сколько других испорчено под влиянием гипноза — давления критики?

Великие между тем несправедливости целых эпох, целых классов, целых общественных трупп против замечательнейших произведений искусства в известном смысле неизбежны. Неизбежны, потому что в литературе воюют не о форме сюжета, не о красоте слога, не о завязке и развязке, а прежде всего о политике. Нигде борьба социальных сил не ведется острее, ярче, беспощаднее, чем в области искусства, и нигде она так не густа, как здесь.

Далеко ли ходить за примерами? Вспомните Горького, молодого Маяковского, до войны и в начале её, Есенина и многих других. Разве где-нибудь, кто-нибудь, когда-нибудь поносил их прямо за то, что их проза и стихи пахли революцией, за то, что они были нестерпимы своим грозовым возмутительным духом русскому буржуазному обществу? Никогда! Спорили о рифме, о длиннотах, об образах, об ассонансах, о чем угодно, только не о самом главном, не о политической душе художественного произведения, только не о печати класса, которую оно носило на лбу.

Взять и перелистать «Аполлон». Этот изумительный художественно-литературный журнал, издававшийся у нас до войны.

Какая идеологическая последовательность была у русских парнасцев! Графика XVI столетия. Шоколадница Летурно [Имеется, видимо, в виду картина Лиотара (1702–1789)], рисунок Шардена, стихи Эредиа… Из номера в номер — ток объективнейшей художественной критики, чистейшего эстетизма. И из номера в номер — на страницах, где не то что политикой, но вообще грязной землей не пахло, — выдержанная, методическая война «на истребление» всего, что есть в истории искусства революционного, мятежного, гражданского… Репин… был одной из жертв парнасизма. Прошло десять лет, и новое поколение, то, которому сейчас двадцать лет, стоит перед его картинами с величайшим волнением.

А как его клеймил и осмеивал белый, веленевый, вне классовой борьбы стоящий «Аполлон»! За «пятно» якобы, за «мазок», за плохой рисунок. Неправда! Дело шло о великих социальных мотивах его живописи. Девочка в голубом платье, усевшаяся на заборе в солнечный день, этот шедевр, украшающий Третьяковскую, правильно предавался анафеме. За последние отклики народничества, в ней звучавшие, за тайный смысл этой картины, за то, что такими красками, с такой бессмертной силой изображена на полотне крестьянка.

Возможна ли у нас… «справедливая» критика? Конечно, нет! Булгаков написал талантливейшую книгу, но скверную и вредную. Его книга — книга врага, и она не будет признана. Устрялов — замечательнейший публицист, и Устрялова бьют и будут бить, потому что он враг, потому и опасный, что необыкновенно умный и талантливый. Со всеми ними наша критика ведет гражданскую войну, то есть самую беспощадную из всех войн. Когда не хватает пушек, то бьют дубинами.

Но как случилось, что под удары — и какие — попадают не Устрялов и не Булгаков, а Лидия Сейфуллина, Бабель, Вс. Иванов — самые близкие нам писатели — единственные, выдвинутые не коммунистической, но, во всяком случае, советской революционной Россией.

Когда буржуазное общество травило своих врагов, оно умело их отыскивать и узнавать с необыкновенной чуткостью. Критикой, то есть наиболее тонким видом общественной, социальной борьбы, занимались люди высококвалифицированные, знатоки своего дела.

Речь, конечно, не о бульварной прессе… А у нас? Кто пишет у нас критику? Кто, например, этот молодой человек, дающий якобы марксистский разбор такого писателя, как Сейфуллина, на страницах одного из самых крупных наших журналов? Если бы эту, с позволения сказать, критику прочел Робинзон, не знакомый в подлиннике ни с «Виринеей», ни с «Правонарушителями», и попытался составить себе мнение о Сейфуллиной по отзывам печати, он пришел бы к следующим выводам. Во-первых, Сейфуллина — писатель порнографический, преемник Арцыбашева и Вербицкой. Во-вторых, враг революции и враг крестьянства. «С тягой к анекдоту в