Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

Рысаков шёл по двору чужим, неживым шагом. Через несколько минут он стоял уже подле следовательского стола с лицом неподвижным, искаженным и покрытым странными сине-багровыми пятнами. В этом умеренном, молчаливом и податливом мальчике перед смертью проснулась скотская жажда жизни. Победа легко далась Третьему отделению: девятнадцатилетний террорист, всю жизнь страдавший неопределённой, расплывчатой и по существу совсем безвредной «серой мечтательностью»; маленький мещанин, про себя ненавидевший товарищей за их крайность, смутно грезивший о какой-то лучшей жизни, которая начнется тотчас после убийства царя, — выдал всех и сознался во всем. Следователи снисходительно пробегали его откровенные бумажки, пропуская возвышенные места и красным карандашом отчеркивая имена, фамилии и адреса. Когда он окончательно обнажился, выскреб из памяти последнюю каплю, вывернул свой последний душевный карман, — его повесили вместе с остальными. Тем не менее в автобиографии этого человека, перед виселицей дошедшего до последней черты падения, писавшего шефу жандармов за несколько часов до казни с жалкой наглостью: «Я теперь товар, а вы купцы», — есть одна, совершенно потрясающая фраза о Желябове: «Он видел всю партию и видел свет за ней».

От этих нескольких слов с грязных листков рысаковского признания встаёт живая тень гиганта Желябова, который даже таких людей, как этот, умел связать с революцией, и в толстой, как бы припухлой голове Рысакова заставлял брезжить предчувствие великой партии и света, за ней стоящего. Рысакова Желябов заворожил, влюбил в революцию, как только настоящие великие агитаторы умеют влюблять слабых и маленьких людей.

Когда брошенная им бомба не взорвалась и царь невредимым выскочил на дорогу, — «Слава богу, я жив», — Рысаков, этот человек отраженного света, крикнул ему последними Желябовскими, а не своими словами: «Ещё слава ли богу, ваше величество?»

Через несколько минут бомба Гринивицкого уложила на месте Александра II.

Какими иными, совсем непохожими на эти, были отношения Желябова и Окладского! Для своих товарищей по «Народной воле» Окладский был прежде всего рабочим. Не своим братом интеллигентом, а настоящим, подлинным пролетарием, с ясным практическим умом, спокойствием, трезвым суждением и твердой волей. Для поколения революционеров, только ещё искавших сближения с массами, ходивших в чужой им «народ», одаренный, преданный партии пролетарий, как Окладский, стал живым олицетворением своего класса, проводником в массы. Ещё в 90-х годах он умел использовать это своё пролетарское происхождение, предлагая знакомить и сводить молодых университетских бунтовщиков с «народом».

Над тоской Желябова и его друзей по массовой, по рабочей партии, которой у них никогда не было и быть не могло, и надругался Окладский так страшно, как ни один из предателей, бывших до или после него. Как это могло случиться?

Тринадцатилетним мальчиком, учеником одной из кораблестроительных мастерских, этот человек уже бывал на политических собраниях, слышал величайших агитаторов своей эпохи — князя, имя которого рабочие шепотом передавали друг другу, пролетарского поэта Низовкина (стихи его пели у станков), Синегуба и даже Петра Алексеева, речь которого на суде стала впоследствии одной из вех революционного движения. Пусть этот старик, ставший палачом одной из самых блестящих революционных эпох, — старик, память которого и сейчас свежа и цепка, как у молодого человека, все держит, все знает и хранит и половину этих имен собрал и нанизал уже впоследствии, — все равно, не подлежит сомнению, почти мальчиком он соприкасался с лучшими людьми движения, слышал о них, рос под их обаянием в атмосфере первых кружков, где имена деятелей «Народной воли» были окружены ореолом революционной легенды. Окладский-подросток бывал и рос в доме Ивановского и его сестры, революционеров, которые отнеслись к нему необыкновенно тепло и ещё через несколько лет дали возможность отдохнуть, успокоиться и подлечиться в одной из пригородных колоний. Звали его тогда в революционной среде просто Ванечкой. И вот сорок лет спустя, совсем беловолосая женщина, товарищ Гринберг, стоит и повторяет это имя у судейского стола. Впервые, кажется, на деревянно спокойную маску Складского спускается занавеска бледности. Бледнеет он так глубоко, как будто от седых волос и бороды белила наползают на все лицо.

«Ваня, Ванечка!» Какой удивительной нежностью была окружена его юность. Люди — странники, жизнь которых не принадлежала больше им самим, вечные жители тюрем, из которых не было почти ни одного, не прошедшего равелинов страшной крепости, смертники, подпольщики, отпетые в могильной тишине проклятыми курантами, — любили этого мальчика, росшего среди явок и побегов, динамитных мастерских и типографий, всей своей оставшейся любовью. Очень его любили. Так сильно, что не замечали у подростка его беспокойных глаз, этой ласковой развязности балованной маленькой собачонки, о которой пишет одна из старых деятельниц «Народной воли», видевшая его в то время. Опытные, искушенные убийцы шпионов, волкодавы партии, оберегавшие её от предательств, теряли чутьё, не замечали гадёныша, росшего в Ванечке. Мудрено ли, — ведь он был связан с ними не только своим ребячеством, но и работой.

Несколько эпизодов этой жизни рассказаны самим Складским очень подробно, почти тягуче. Держась то за спинку стула, на котором тяжело сидит эксперт Щеголев, перебирая бумаги рукой— хоботом, цепляясь за стул Швецова (кстати, руки Окладского совершенно спокойны, ни разу в них не сказалось волнение. Да и весь он невероятно сдержан, твёрд, невозмутим. Недаром этот человек, великого инквизитора Плеве выводивший из терпения, любимый и обласканный партнер таких мастеров бархатной растительной жандармской игры, как Судейкин и Дурново), так вот, придерживаясь за стул Швецова, Окладский долго говорит, подробно рассказывает свою жизнь, всё, что было до — до признаний, якобы вынужденных пыткой, до всей цепи подлостей, последнее звено которой оборвалось только в 1917 году.

Тула, где Окладский жил с Любатович в маленьком домике, изготовлял бомбы и укладывал их в солнечные дни вдоль заборчика для просушки, в то время как сверху, с колокольни, наблюдал жандарм Судейкин, посмеиваясь и не отводя от глаз бинокля. Странная, выморочная история с этой колокольней и биноклем. Чудо спасает Окладского от ареста. Ему удается бежать в одной рубахе в то время, как полиция производит обыск в пустой мастерской. Рубаха — это тоже как-то слишком ярко, бело, слишком сродни колокольне. Второе чудо: Окладский работает в Киеве, вместе с тремя товарищами — Хогстом, Красовским и Предтеченским. Полиция делает налёт на их динамитную мастерскую. Пытается взломать сундук с пироксилином. Окладский вызывается подобрать отмычку. Ходит, примеряет, прилаживает и, наконец, чуть не на глазах у целой толпы жандармов выпрыгивает в окно. В результате несчастный Хогст повешен, Красовский идёт в бессрочную каторгу. Один Окладский невредим. Кстати, этот никогда и ничего не забывающий архивариус Третьего отделения делает здесь странную ошибку, забывает назвать