Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

другого. То, переодевшись черкесом, «в чёрном платье и на чёрном коне», собирался поразить императора на параде, то точил ножи, то комкал в руке коробку яда. Бедный Рылеев не знал, что пламенный горец утихнет при первой награде, полученной от царя, и в самый день восстания перебежит на другую сторону.

Так утешительно складывались обстоятельства, когда Сергей Петрович собрался на святки в Петербург потанцевать на больших елках и балах. Как гром из безоблачного неба, поразило его известие о смерти Александра I. Лихорадка охватила общество. Рылеев очнулся и проявлял необыкновенную деятельность. Трубецкому были предъявлены накопившиеся за два года неоплатные счета его революционной болтовни. Нельзя было отказать в действии ни Рылееву, ни стоявшей за ним молодежи, не оголив перед всеми своей контрреволюционной сущности. Если так затрепетал и заметался умеренный Петербург, — что же должно было делаться у Пестеля? Трубецкой увидел — начинать надо. Иначе начнут без него, и вместо дворцового переворота получится страшный революционный взрыв. Он сам принужден был заговорить с Рылеевым о восстании.

О семнадцати днях междуцарствия, о семнадцати днях революционной подготовки Сергей Петрович всю жизнь вспоминал, как о полном своем поражении. Они представлялись ему в виде вышедшего из берегов сумасшедшего потока, тащившего его вперед помимо воли и в несколько дней заставившего собственными руками разрушить все умные плотины, все леднички и отдушины для охлаждения умственного пыла, которые князь Трубецкой настроил за шесть лет. Сергей Петрович глубоко несправедлив к себе. Увлеченный, сбитый с ног революционным потоком, он не потерял головы, не растерялся, ни одной позиции не сдал без боя, не упустил ни одной возможности, — а их было много, — чтобы внести замешательство в ряды заговорщиков, сбить их с толку, лишить последнего мужества и толкнуть прямо на штыки Николая своим нелепым, гибельным предательским планом. Трубецкой до последней минуты камнем висел на шее восстания, душил его и ослаблял и отвалился только тогда, когда беспорядочные толпы неудержимо потекли на площадь Сената, на это голое лобное место, заранее для них выбранное и приуготованное. Николай только воспользовался плодами чужой победы, победы севера над югом, Трубецкого над Рылеевым и Пестелем. Трубецкому следовало дать флигель-адъютанта и Владимира на шею за день 14 декабря: это было удивительно подготовленное поражение.

Весь план Трубецкого состоял из одного-единственного стояния на месте. «Если полки откажутся от присяги, то собрать их где-нибудь в одном месте и ожидать, какие будут меры от правительства».

Восстание должно начаться само собой, без всякой помощи тайного общества. «Невозможно держать речи солдатам». «Надо совершенно предоставить им — присягать или нет». Офицерам самим первые ни в коем случае не принимать на себя роли зачинщиков: «Не начинайте решительно отказываться от присяги, если не будете надеяться, что солдаты вас поддержат». Трубецкому очень хотелось совершенно разоружить своих бунтовщиков, прежде чем они выйдут на улицу. Он неоднократно говорит о том, что боевые патроны совершенно невозможно будет достать из цейхгаузов. На последнем совещании декабристов 13 ночью было окончательно решено «выходить без патронов».

Ещё важнее казалась Сергею Петровичу другая мера. Он настаивал на том, что в начале восстания солдаты одни, без офицеров, должны бежать от одной казармы к другой, присоединяя к себе таким образом все новые революционные силы. «Сначала, когда полки будут идти один к другому, то нам не надо быть с ними или, по крайней мере, при первых». И только если соберется действительно сильный кулак, притаившиеся декабристы должны выскочить откуда-то из подворотни и возглавить солдатские массы.

Какой-то мразью, предчувствием измены и гибели пахнуло на Рылеева от всех этих распоряжений диктатора. Он вмешивался, исправлял, воодушевлял. Через его квартиру каждую ночь проходили представители множества полков, заседания не прекращались ни на минуту, люди собирались беспрестанно, требуя приказания, советов, помощи. Диктатор показывался на полчаса, молчал, отказывался отвечать на расспросы и при этом успевал каждому подсказать маленькое червивое сомнение, крошечную надежду на сделку с правительством, томительную мысль о ненужности и бесплодности всего восстания. 10 декабря, то есть за четыре дня до выступления, Сергей Петрович ухитрился вырвать у своих товарищей формальное обещание, «что они разрушат общество», «объявят всем членам, что оно больше не существует», в случае прибытия Константина Павловича в Петербург.

Сколько ни приходило на сборный пункт офицеров, Сергею Петровичу всё казалось мало, надежда на их полки — сомнительной, число — недостаточным. Оболенский наконец не выдержал, заметался, затосковал, взвыл.

Весь вечер прыгал он по комнате, повторяя без конца:

— Умрём, ах, как славно мы умрём!

Одиннадцатого на заседании ответственных руководителей разговор начал быть «таким томительным», что Рылеев должен был его оборвать коротким и резким приказом: всем быть на площади во что бы то ни стало.

Военные спрашивали, как же быть с крепостью, с дворцом. «Дворец должен быть священным местом. Если солдат до него прикоснется, то уже ни черт его ни от чего не удержит», — отвечал Батенков от имени правого большинства. Уже не слушаясь Трубецкого, назначил Рылеев всем без исключения присоединиться к своим частям и разделить их судьбу до конца. Вопреки воле Трубецкого, сделал он ночью 13-го последнюю попытку уговорить Каховского на цареубийство. Всё напрасно: воля к победе была сломлена, и наутро лучшие из декабристов бессознательно приступили к выполнению знаменитого «плана». Восстание разбилось прежде, чем было разбито.

Сидя в Алексеевском равелине и готовясь умереть, Рылеев каким-то образом сумел передать другу своему, Одоевскому, стихотворение, написанное на кленовом листке:

Когда же сброшу жизнь мою?

Кто даст крыле ми голубине?

И полещу, и почию…

Это не крик вождя, разбитого в открытом бою.

Это ни с чем не сравнимая скорбь революционера, который доверился предателю и по совету его бесполезно растратил народные силы и предал на казнь своих сподвижников. Страшно умирал Рылеев, не зная даже, останется ли после него хоть один человек, чтобы начать сначала растоптанное дело.

Как раз напротив Кронверкского вала и того места, где вешали декабристов, наискось через небольшой канал стоит теперь небольшой белый дом. С его балкона через сто лет после казни декабристов говорил Ленин. Когда Рылеев корчился в петле, дома этого ещё не было[84].

[1925]

Рейснер Лариса Михайловна

Окладский

Утром после ареста один из участников «Процесса 16-ти», молодой тогда революционер, был приведен на очную ставку с Рысаковым. Его ввели в канцелярию несколькими минутами раньше, и, стоя у окна, он мог видеть двух жандармов с шашками наголо, ведших Рысакова через двор. Еще ничего не зная о предательстве этого человека, смятого животным страхом смерти, он заметил