Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

Желябов совершенно доверял Окладскому. Он привлёк его к подготовке александровского покушения. Да и мог ли Желябов, вообще ослеплявший людей тем светом, который бедного и низкого Рысакова на несколько часов сделал человеком, — разве мог Желябов сомневаться в товарище, который его, подслеповатого, плохо видевшего в темноте, за руку водил к железнодорожной насыпи, под которую подводилась мина. Нельзя было не доверять: ведь рядом лежали в овраге, прислушиваясь к шагам сторожа, обходящего дозором участок. Дело было глубокой осенью, работали холодными, совсем тёмными ночами. Снег пополам с дождем, грязь и вода, размывавшая насыпь, грозившая обнажить уже проложенные провода. Желябов мёрз, трясся, холодел, никому не уступая своей работы, пока сам не заложил мины. Кибальчич приезжал её проверять, но всё-таки именно с Окладским Желябов проделал всю чёрную работу, с Окладским блуждал в темноте, от усталости не находя дороги, иногда до утра отыскивая свой овраг, с Окладским ждал поезда, при нём соединил провода, с ним же пережил глубокое горе неудачи, на его руках перенёс болезнь, вызванную переутомлением и нервной реакцией. С ним же, с Окладским, боевым товарищем, начал готовиться к новому покушению.

Не то чтобы Окладский стоял в центре каждого дела. Но с ним свыклись. Он был дома у себя в партии, усыновившей его: на самых конспиративных квартирах привыкли видеть его фигуру, согнутую над работой. Даже на Подольской улице, в мастерской, доступной очень немногим.

Сегодня Окладский стоит и вспоминает: кто же там бывал, на этой квартире? Да, Верочка! Это о Вере Фигнер, которую он выслеживал и, может быть, помог выследить. От этого добродушного голоса, от этой «Верочки», кожа сдирается со всех вещей, красное сукно судейских столов становится нестерпимо мясного цвета. Под влиянием спокойного голоса товарища Гринберг Окладский вообще пытается лирически вспоминать о преданных им людях. Злобно, молодо ненавидит другую свидетельницу — товарища Якимову. Кажется, никто не понял его так глубоко, так до конца не разгадал всей его низости, как «Баска», это — сподвижница Желябова по всем самым смелым его делам. Несмотря на глубокую уже старость, в живом её голосе, в быстрых, мужественных движениях годы не смогли потушить облика одной из самых замечательных женщин того орлиного поколения. В разговоре с ней даже голос Окладского меняется. Деревянный и спокойный, он начинает стучать в притихшем зале какими-то железными каблуками. Вся ярость обманутого провокатора прорывается наружу. Он узнаёт, что на Подьяческой улице у Якимовой бывал знаменитый Халтурин, и он, Окладский, ничего об этом не знал, не доглядел, не донес, не успел прибавить к списку своих жертв этого громкого имени. Так обидеться может только маститый предатель, осыпанный милостями, незаменимый, всеведущий, взявший патент за повешение величайших революционеров своего времени и вдруг через сорок лет принужденный узнать, что такой лакомый кусок, как Халтурин, ускользнул между пальцев, достался другому. Он чувствует себя обманутым, развенчанным, недостойным долголетней дружбы Дурново!

Арестованный и привлечённый к суду, Окладский попал прямо в руки тогда ещё молодого прокурора палаты, делавшего бешеную карьеру, Плеве. По окончании процесса Александр III обратил милостивое внимание на молодого юриста. Окладский был первой ступенью, по которой этот заплечных дел мастер поднялся на вершину жандармского могущества. Пока молчит Окладский, — а молчит он крепко, и нет ни голоса, ни движения человеческого, которое могло бы разжать эти скупые губы, покрытые редкой белой бородкой, — нам не узнать, когда же началось падение Окладского, когда и о чём впервые говорил с ним и докуда договорился молодой прокурор. Разговоры у них были, и уже в те годы была у Плеве необыкновенно легкая и ловкая рука на допросе. Поглаживая эту недоделанную, не окрепшую ещё душу, жандармская лапа в бархатной перчатке, вероятно, скоро нащупала её больные места. Страх смерти и полное отсутствие до конца продуманных убеждений. Окладский не учился, ничего не знал, не имел, в конце концов, никакого революционного образования, сжился с революцией, как сживается ребенок с подобравшим его волком. Играл в революцию, сам ещё мальчишка, упивался опасностью, авантюрой, процессом борьбы, а не её целями и задачами. Дилетант революции, недоросль революции, бравший чувством, но голый и нищий в идеологическом смысле. Совершенно гениален фокус, придуманный Плеве для уловления Окладского. Он обратился прямо к его классовому чувству — слепому, щенячьему, извращенному, но всё-таки классовому чувству… Попивая кофе с ликером, Плеве не одну ночную беседу посвятил на то, чтобы доказать Окладскому, как далеко его дело, дело рабочего, от дела интеллигентов, с которыми у правительства особый разговор, — лишь бы «народ» оставался нейтральным. На политическом невежестве Окладского, мне кажется, да на его диком малодушии и сыграл Плеве одну из лучших своих шахматных партий. До сих пор Окладский с ненавистью говорит об интеллигентах: о технике, о Кибальчиче, о Якимовой, даже о Желябове. До сих пор не погасло в нем болезненное желание сравнивать свои и их заслуги. Забывая, что и Желябов и Кибальчич давно им преданы и погибли, он их трагическим теням не перестал завидовать.

На суде, перед лицом смертного приговора, Окладский держался мужественно, почти дерзко. То ли жизнь ему уже была обещана, или это была последняя вспышка революционного авантюризма, не всё ли равно? Приговор был вынесен, и пять человек, брошенных в Трубецкой бастион, доживали свои последние часы.

Верный жандармской традиции, генерал Комаров по очереди посетил их камеры, — не удастся ли в последнюю минуту вынуть из петли чью-нибудь ослабевшую совесть? Самое страшное то, что двое из пяти приговорённых (в том числе и Окладский) фактически уже были помилованы и об этом помиловании не знали. Таким образом, Окладский в эту ночь перед казнью, ценой предательства, купил у охранки свою жизнь, которая ему и без того уже «была дарована». До этого момента всё понятно. Испугался смерти, предал, начал опознавать карточки, называть адреса и фамилии. Очень немногим, даже стойким товарищам, дана такая лёгкая и улыбающаяся смерть, как Перовской и Желябову. Такие люди живут раз в сто лет. Перовская и Желябов, Либкнехт и Роза Люксембург. Окладский не сумел умереть. Обычно за этим моментом следует агония. Несколько десятков имён, один-два громких процесса, и более или менее короткая жизнь, извивающаяся между новыми подлостями и раскаянием. В биографии Окладского самое неправдоподобное начинается после его измены. У него совершенно отсутствует момент слепоты, момент морального беспамятства, во время которого человек может с одинаковым успехом прыгнуть с пятого этажа, зарезаться, исповедоваться жандарму. Если не считать носков, в которых он на